Бернард Корнуэлл 
1356

Аннотация

«Ступай с богом и сражайся как дьявол».

Обаятельный герой и погоня за мистическим мечом — таков замечательный новый роман искусного рассказчика из Британии, действие которого достигает кульминации во время битвы при Пуатье в 1356 г.
Продолжает бушевать Столетняя война, и в самых кровавых битвах ещё предстоит сразиться. По всей Франции закрываются врата городов, горят посевы, страна замерла в тревожном ожидании грозы. Снова под предводительством Чёрного Принца вторглась английская армия, победившая в битве при Креси, и французы гонятся за ней.
Томасу Хуктону, английскому лучнику по прозвищу «Бастард», велено разыскать утерянный меч Святого Петра, оружие, которое, по слухам, дарует любому своему владельцу неизменную победу.
Когда превосходящие силы противника устраивают английской армии ловушку близ города Пуатье, Томас, его люди и его заклятые враги встречаются в небывалом противостоянии, которое перерастает в одну из величайших битв в истории.

Переводчики:  группа «Исторический роман», 2014 год.

Бернард Корнуэлл
1356

Посвящается моему внуку, Оскару Корнуэллу, с любовью.

«Никому не ведомо, куда поскакали англичане».
Предупреждение, которым напутствовали во Франции XIV века. Его процитировала Энн Роу в книге «Глупец и его деньги».

Пролог
Каркассон

Он опоздал.
Уже стемнело, а у него не было светильника, но огненное зарево городских пожаров проникало вглубь церкви и давало как раз столько света, чтобы были видны каменные плиты в глубокой крипте, где человек бил в пол железным ломом.
Он бил по камню с высеченным на нём гербом, где был изображён кубок, обвитый застёгнутым на пряжку поясом, на котором было начертано «Чаша моя преисполнена». Из-за высеченных в граните лучей возникало чувство, будто чаша излучает свет. Время сгладило резной орнамент и надпись, и мужчина их почти не заметил, зато обратил внимание на вопли из переулков вокруг церквушки. То была ночь пламени и мук, и многочисленные крики заглушили шум, с которым человек ударял по краю каменной плиты, чтобы отколоть кусок, куда он мог бы просунуть длинный лом.
Он снова ударил по плите своим железным ломом, потом услышал смех и шаги в церкви над головой и замер. Съёжился за арочным проёмом как раз перед тем, как в крипту спустились двое мужчин. Они несли пылающий факел, который осветил длинное сводчатое пространство, дав понять, что в поле зрения нет легкой добычи. Простой каменный алтарь крипты не украшало ничего, кроме деревянного креста, даже подсвечника не было, и один из мужчин сказал что-то на чужом языке, а другой рассмеялся, и оба вернулись обратно к нефу, где огни с улиц освещали стены с росписями и осквернённые алтари.
Человек с железным ломом был облачен в черный плащ с капюшоном. Под тяжелым плащом он носил белую робу, испачканную грязью и подпоясанную веревкой с тремя узлами. Он был черным монахом, доминиканцем, хотя в эту ночь данное обстоятельство не обещало ему никакой защиты от армии, которая обрушилась на Каркассон. Он был высоким и сильным, и прежде чем принять обет монаха, побывал воином. Он знал, как пронзать копьем, рубить мечом и убивать топором. Раньше его звали сир Фердинанд де Родес, а теперь просто брат Фердинанд.
Раньше он носил кольчугу и доспехи, участвовал в турнирах и кровавых битвах. После этого стал монахом — почти 15 лет замаливал грехи, надеясь на прощение. Теперь же он был стар, почти шестьдесят лет, но все еще был широк в плечах.
Он пришел в этот город пешком, но дожди замедлили его путь, потому что реки разлились и броды стали непроходимыми, поэтому он опоздал. Он опоздал и устал.
Он снова ударил по плите, опасаясь, что лом согнется, прежде чем разобьет камень, но внезапно раздался резкий скрежет, и гранитная плита приподнялась и соскользнула в сторону, открыв небольшой зазор.
Внутри было темно, потому что дьявольские огни горящего города не могли осветить могилу, так что монах встал на колени возле дыры, просунул туда руку и нащупал древесину, теперь ему снова пришлось воспользоваться ломом.
Удар, еще один, и древесина расщепилась, и он мысленно молился, чтобы внутри деревянного гроба не оказалось еще и свинцового ящика.
Он воспользовался ломом снова, в последний раз, затем вытащил куски древесины из зазора под плитой.
Свинцового гроба внутри не было. Его пальцы, уже проникшие вглубь гроба, нащупали ткань, которая тут же рассыпалась при прикосновении.
Потом он нащупал кости. Его пальцы исследовали сухие глазницы, шаткие зубы и добрались до ребра.
Он лег, чтобы засунуть руку еще глубже, и нащупал в темноте могилы нечто твердое, что не было костью. Но это было не то, что он ожидал найти, и имело совсем другие очертания.
Это было распятие. Голоса в церкви внезапно зазвучали громче. Мужчина смеялся, женщина рыдала. Монах же лежал неподвижно, прислушиваясь и молясь.
На мгновение им овладело отчаяние при мысли, что вещь, которую он искал, находится и не в этой гробнице, но как только он протянул руку так далеко, как только мог, пальцы его, наконец, коснулись чего-то завернутого в тонкую, но не рассыпающуюся ткань. Он пошарил в темноте рукой, ухватился за ткань и потянул.
В тонкую ткань был завернут какой-то предмет, что-то тяжелое, и он осторожно пробирался к нему, затем, крепко ухватившись, вытащил предмет из державших его пальцев скелета.
Он вытащил предмет из гроба и встал. Ему не нужно было его разворачивать.
Он понял, что нашел La Malice, Злобу, и в знак благодарности повернулся к незамысловатому алтарю в восточном углу крипты и перекрестился.
— Спасибо, Господи, — прошептал он, — спасибо тебе, Святой Пётр, спасибо, Святой Жуньен. А теперь храни меня.
Монаху действительно понадобилась бы божья помощь, чтобы оставаться в безопасности. Какое-то время он раздумывал, не спрятаться ли в крипте, пока армия захватчиков не покинет Каркассон, но это могло продлиться много дней, и кроме того, в поисках наживы солдаты могли бы открыть гробницы в крипте, они искали кольца, распятия — всё, что имело хоть какую-нибудь ценность.
Монах знал, что хоть склеп и охранял Злобу в течение полутора столетий, на этот раз он не сможет обеспечить безопасности даже на полтора часа.
Брат Фердинанд отбросил лом и поднялся по лестнице. Злоба была длиной с его руку и на удивление тяжелой.
Когда-то у нее была рукоять, но теперь от нее остался только тонкий металлический черенок, за который он и держал ее. Она была по-прежнему завернута в ткань, которую он считал шелком.
Неф церкви освещался заревом от горевших на маленькой площади домов. В церкви было трое мужчин, один из них спросил пароль у какого-то окутанного тьмой человека, который появился на ступеньках склепа.
Эти трое были лучниками, они прислонили свои длинные луки к алтарю. Их интересовал не незнакомец, у которого они только что потребовали пароль, а распростертая на ступенях алтаря женщина.
На какое-то мгновение брат Фердинанд захотел спасти женщину, но затем через боковую дверь вошли еще четверо или пятеро мужчин и заулюлюкали, увидев на ступенях обнаженное тело.
Они привели с собой еще одну девушку, она кричала и вырывалась, и монах содрогнулся от ее отчаянных криков.
Он слышал, как с нее срывали одежду, слышал ее вопль и вспомнил все свои прегрешения.
Он перекрестился, прошептал «прости меня, Иисус Христос» и, не имея возможности помочь девушкам, прошел к двери церкви и вышел на маленькую площадь.
Пламя пожирало соломенные крыши, которые ярко вспыхивали, выбрасывая искры в ночной ветер. Над городом клубился дым.
На ступенях церкви стошнило солдата с красным крестом святого Георгия на одежде, и к нему подбежала собака и стала быстро лакать рвотные массы.
Монах свернул к реке в надежде перейти мост и пробраться в Сите.
Он думал, что его защитят двойные зубчатые стены с бойницами и башни Каркассона, потому что сомневался, что у неистовствовавшей армии хватит терпения осаждать город.
Они захватили бург, торговый район, лежавший к западу от реки, но он всегда плохо защищался.
В городке располагалась большая часть мастерских: лавки кожевников и серебряных дел мастеров, оружейников, торговцев птицей и тканями, но все эти богатства охранял лишь земляной вал, и армия преодолела эту жалкую преграду, как вода во время наводнения.
Но Сите Каркассона был одной из величайших крепостей Франции, бастионом, окруженным кольцом больших каменных башен и высоких стен.
Там он будет в безопасности. Он найдет место, чтобы спрятать Злобу, и будет ждать, когда можно будет вернуть ее хозяину.
Он протиснулся в улицу, на которой еще не было пожара. Мужчины врывались в дома, расщепляя двери молотками и топорами.
Большая часть жителей бежала в Сите, но некоторые глупцы остались, возможно, надеясь защитить свое имущество.
Армия появилась так неожиданно, что не было времени переносить все ценное через мост и через огромные ворота, защищавшие крепость на вершине холма.
В сточной канаве лежали два тела. Их одежду украшали четыре льва Арманьяка, лучники были убиты во время безнадежной защиты бурга.
Брат Фердинанд не знал города. Сейчас он пытался найти незаметный путь к реке среди темных переулков и узких проходов.
Бог, думал он, охранял его, так как монах не встретил ни одного врага, пока спешно шел на восток. Тут он вышел на широкую улицу, освещенную ярким пламенем, и увидел длинный мост, а за ним, высоко на холме, озаренные огнем стены Сите.
Каменные стены покраснели от пожара, пылавшего в бурге.
Монах подумал, что это были стены ада, а потом с порывом ночного ветра вниз опустилась пелена дыма, скрыв от взора стены, но не мост, восточный конец которого охраняли лучники.
Английские лучники в туниках с красными крестами и с длинными смертоносными луками. С лучниками были два всадника в кольчугах и шлемах.
Никак не перебраться на ту сторону, подумал он. Нет пути в безопасность Сите. Он сжался, размышляя, а затем направился обратно в переулки. Он пойдет на север.
Ему пришлось пересечь главную улицу с только что разгоревшимися пожарами. Цепь, одна из тех, что протягивали поперек дороги, чтобы сдержать захватчиков, лежала в сточной канаве, из которой кошка лакала кровь.
Брат Фердинанд пробежал через пространство, освещенное огнями пожара, нырнул в другой переулок и продолжал свой бег. Господь еще был с ним. Звезд не было видно из-за дыма с летающими в нем искрами.
Он пересек площадь и уперся в тупик переулка, вернулся обратно и снова направился на север. Ворон каркал на горящем здании, собака перебежала ему дорогу, зажав в зубах какой-то черный предмет, с которого падали капли.
Он прошел мимо лавки кожевника, перепрыгивая через шкуры, расстеленные на булыжниках мостовой, а впереди был тот смехотворный земляной холм, что служил единственной защитой бурга, и он взобрался на него, а потом услышал крики и оглянулся, увидев троих преследовавших его мужчин.
— Кто ты? — прокричал один из них.
— Остановись! — прорычал другой.
Монах проигнорировал их. Он бежал вниз по склону, направляясь к темной местности за городом, что лежала позади кучки домиков, выстроенных на восточном берегу, совсем рядом просвистела стрела, благодарение Богу, не задев его, и он свернул в проход между двумя маленькими домами.
Там воняла дымящаяся куча навоза. Он пробежал мимо нее и увидев, что проход заканчивается стеной, повернул обратно, где трое мужчин преградили ему путь. Они ухмылялись.
— Что у тебя там? — спросил один из них.
— Я гасконец, — сказал брат Фердинанд. Он знал, что напавшие на город были гасконцами и англичанами, а он не говорил по-английски. — Я гасконец! — повторил он, направляясь в их сторону.
— Это черный монах, — сказал один из мужчин.
— Но почему этот чертов ублюдок убегал? — спросил другой англичанин. — Есть что скрывать, а?
— Дай сюда, — потребовал третий, протягивая руку. Он единственный держал лук в руке, у остальных они висели за спинами, а в руках мужчины держали мечи. — Давай, придурок, отдай это мне, — и человек дотронулся до Злобы.
Все мужчины были вдвое моложе монаха и, учитывая, что они были лучниками, вероятно, вдвое сильнее, но брат Фердинанд был хорошим воином, не позабывшим навыки владения мечом. И он был в гневе.
В гневе из-за страданий, которые предстали перед его глазами, и жестокости, о которой он слышал, и этот гнев разъярил его.
— Во имя Господа, — сказал он и вскинул Злобу. Она еще была завернута в шелк, но лезвие тяжело вошло в вытянутую руку лучника, перерезав сухожилия и ломая кости.
Брат Фердинанд держал ее за черенок от рукояти, это был рискованный хват, но Злоба как будто ожила.
Раненый отпрянул, истекая кровью, а его товарищи злобно заревели и выбросили вперед мечи, и монах отбил оба удара одним движением и бросился вперед, и Злоба, хотя и пробыла в склепе больше ста пятидесяти лет, оказалась острой, как будто ее только что наточили, ее острие пронзило кольчугу, обнажило ребра и распороло легкое, и еще до того, как мужчина осознал, что ранен, брат Фердинанд махнул клинком в сторону, выколов третьему человеку глаза, и кровь окрасила переулок, после чего все трое отступили, но черный монах не оставил им не единого шанса скрыться.
Ослепленный мужчина споткнулся о кучу навоза и упал навзничь, его товарищ в отчаянии махал клинком, но Злоба разрубила английский меч пополам, и монах резким движением завернутого в шелк клинка перерезал мужчине глотку, кровь брызнула на его лицо.
Она такая теплая, подумал он, и Господь простит меня. В темноте пронзительно крикнула птица, и пламя взметнулось над бургом.
Он убил всех троих лучников, а потом вытер шелковой тканью клинок. Он подумывал произнести короткую молитву о людях, которых только что убил, но потом решил, что не хочет делить небеса с такими животными. Вместо этого он поцеловал Злобу, потом обыскал тела и нашел несколько монет, кусок сыра, четыре тетивы для лука и нож.
Каркассон горел и наполнял зимнюю ночь дымом.
А черный монах отправился на север. Он шел домой, в башню.
Он нес Злобу и судьбу христианского мира.
И растворился в темноте.

Они пришли в башню через четыре дня после разграбления Каркассона.
Их было шестнадцать, все одеты в добротную шерсть тонкой работы и верхом на хороших лошадях. Пятнадцать из них носили кольчуги и привязанные к поясу мечи, а один всадник был священником, на его руке сидел сокол в клобуке.
Сильный ветер дул через перевал, взъерошивая соколу перья, шумя в соснах и сдувая дым из маленьких домов в деревне, что лежала у подножия башни. Было холодно.
В этой части Франции редко шел снег, но священник, взглянув из-под капюшона своей сутаны, подумал, что видит в воздухе хлопья снега.
Около башни находились разрушенные стены, свидетельство того, что когда-то здесь была крепость, но всё, что осталось от старого замка — это лишь башня и низкое покрытое соломой здание, где, вероятно, жили слуги.
Куры рылись в пыли, коза на привязи уставилась на лошадей, а кошка не обратила на прибывших никакого внимания.
То, что когда-то было прекрасной небольшой крепостью, охраняющей дорогу в горы, теперь превратилось в ферму, хотя священник отметил, что башня все еще в хорошем состоянии, и маленькая деревушка в долине у подножия старой крепости выглядит достаточно процветающей.
Из крытой соломой хижины выбежал человек и низко поклонился всадникам. Он кланялся не потому, что узнал их, а потому что к людям с мечами нужно было относиться с уважением.
— Милорды? — спросил человек с беспокойством.
— Позаботься о лошадях, — потребовал священник.
— Сначала выведи их, — добавил один из мужчин в кольчуге, — выведи, вычисти и не давай слишком много корма.
— Да, господин, — сказал человек, вновь кланяясь.
— Это Мутуме? — спросил священник, спешившись.
— Да, отец.
— И ты служишь сиру Мутуме? — поинтересовался священник.
— Графу Мутуме, да, милорд.
— Он жив?
— Хвала Господу, отец, он жив.
— И правда, хвала Господу, — небрежно заметил священник, а потом зашагал к двери в башню, находящейся в конце короткой каменной лестницы.
Он пригласил двоих мужчин в кольчугах следовать за ним и приказал остальным ждать во дворе, потом распахнул дверь и вошел в широкую круглую комнату, которая использовалась для хранения дров.
С балок свисали окорока и пучки трав. Лестница поднималась вдоль одной из стен, и священник, не побеспокоившись о том, чтобы объявить о своем присутствии, и не дожидаясь, пока служитель поприветствует его, стал подниматься по лестнице на верхний этаж, где к стене был пристроен камин.
Там горел огонь, и в комнате было полно дыма, которому холодный ветер не давал выйти через дымоход.
Старые деревянные доски пола покрывал обветшалый ковер, там стояли два деревянных сундука с горящими на них свечами, потому что, хотя за окном и был день, оба окна были завешаны одеялами от сквозняка.
Там стоял еще и стол с двумя книгами на нем, несколькими пергаментами, чернильницей, пучком перьев и ножом, а также старая ржавая нагрудная часть кирасы, служившая чашей для трех сморщенных яблок.
У стола находилось кресло, а граф Мутуме, лорд этой одинокой башни, лежал в постели рядом с тлеющим очагом.
Седовласый священник сидел рядом с ним, а две пожилых женщины стояли на коленях у постели.
— Уйдите, — приказал всем троим вновь прибывший священник. Двое мужчин в кольчугах поднялись за ним по лестнице и, казалось, их присутствие наполнило комнату чем-то зловещим.
— Кто вы? — нервно спросил седой священник.
— Я велел уйти, так уходите.
— Он умирает!
— Вон!
Старый священник, носивший рясу с наплечником, прекратил церемонию и последовал за женщинами вниз по лестнице.
Умирающий посмотрел на прибывших, но ничего не сказал. Его волосы были длинные и абсолютно белые, борода не стрижена, а глаза запали.
Он увидел, как священник поместил сокола на стол, и птица царапала его своими когтями.
— Это каладрий, - объяснил священник.
— Каладрий? — спросил граф очень тихо. Он уставился на птицу с синевато-серым оперением и белыми полосками на груди. — Слишком поздно для каладрия.
— Ты должен иметь веру, — сказал священник.
— Я прожил больше восьмидесяти лет, — сказал граф, и у меня больше веры, чем времени.
— Для этого у тебя достаточно времени, — мрачно сказал священник. Двое мужчин в кольчугах стояли рядом с лестницей и молчали.
Сокол заклекотал, но священник щелкнул пальцами, и птица под клобуком снова застыла и притихла.
— Ты уже причастился? — спросил священник.
— Отец Жак как раз этим занимался, — ответил умирающий.
— Я это сделаю, — сказал священник.
— Кто ты?
— Я приехал из Авиньона.
— От Папы?
— От кого же еще? — удивился священник. Он прошелся по комнате, осматривая ее, а старик рассматривал его. Он видел высокого человека с грубыми чертами лица в сутане тонкой работы.
Когда посетитель поднял руку, чтобы дотронуться до распятия, висящего на стене, его рукав задрался и обнажил красный шелк.
Старик знал таких священников, твердых и честолюбивых, богатых и умных, тех, кто не проповедовал бедным, а взбирался по лестнице церковной иерархии в компании богатых и привилегированных.
Священник повернулся и посмотрел на старика твердым взглядом своих зеленых глаз.
— Скажи мне, где Злоба?
Старик колебался на секунду дольше, чем следовало.
— Злоба?
— Скажи мне, где она, — потребовал священник и, когда старик не ответил, добавил, — я пришел от Святого Отца. Я приказываю тебе ответить.
— Я не знаю ответа, — прошептал старик, — как же я могу тебе сказать?
В очаге раздался треск бревна, посыпались искры.
— Черные монахи, — сказал священник, — распространяли ересь.
— Бог простит, — произнес старик.
— Ты слышал их?
Граф покачал головой.
— Я мало что слышал в последнее время, отец.
Священник потянулся к мешочку, висевшему у него на поясе и вынул оттуда клочок пергамента.
— Семь темных рыцарей владели им, — прочитал он вслух, — и они были прокляты. Тот, кто должен править нами, найдет его, и он будет благословен.
— Это ересь? — спросил граф.
— Это стихи, которые черные монахи рассказывали по всей Франции. По всей Европе! Только один человек должен править нами, и это Святой Отец.
Если Злоба существует, то твой долг христианина — сказать мне всё, что ты знаешь. Ее нужно отдать церкви! Тот, кто считает по-другому — еретик.
— Я не еретик, — сказал старик.
— Твой отец был темным рыцарем.
Граф пожал плечами.
— Я не отвечаю за грехи своего отца.
— И темные рыцари владели Злобой.
— О темных рыцарях многое рассказывают, — сказал граф.
— Они охраняли сокровища еретиков-катаров, и когда, милостию Божьей, эти еретики были выжжены с лица земли, темные рыцари забрали сокровища и спрятали их.
— Я слышал об этом, — голос графа был ненамного громче шепота.
Священник протянул руку и погладил сокола по спине.
— Злоба, — сказал он, — была потеряна много лет назад, но черные монахи говорят, что ее можно найти. И ее нужно найти! Это сокровище, принадлежащее церкви, приносящее могущество! Оружие, которое принесет царствие Христа на всю землю, а ты скрываешь его!
— Я не скрываю! — запротестовал старик.
Священник сел на кровать и наклонился к графу.
— Где Злоба? — спросил он.
— Я не знаю.
— Ты так близко к Божьему суду, старик, — сказал священник, — так что не лги мне.
— Во имя Господа, — произнес граф, — я не знаю.
И это была правда. Он знал, где была спрятана Злоба, и боялся, что англичане ее найдут, он послал своего друга, брата Фердинанда, забрать реликвию, граф предполагал, что монах уже это сделал, а если ему это удалось, то граф не знал, где находится Злоба.
Так что он не лгал, просто не сказал священнику всю правду, потому что некоторые секреты должны быть унесены в могилу.
Священник долго смотрел на графа, потом протянул левую руку и дотронулся до путцев сокола. Птица, все еще ослепленная клобуком, осторожно ступила на запястье священника.
Он поднес ее к кровати и посадил на грудь умирающему, потом осторожно развязал путцы и убрал кожаный клобук с ее головы.
— Этот каладрий, — сказал он, — особенный. Он не предсказывает, будешь ли ты жить или умрешь, но умрешь ли ты достойно и отправишься ли на небеса.
— Молюсь за это, — сказал старик.
— Посмотри на птицу, — потребовал священник.
Граф Мутуме взглянул на сокола. Он слышал о таких птицах, каладриях, которые пророчили человеку жизнь или смерть.
Если птица заглядывала больному в глаза, то он поправлялся, а если нет, то умирал.
— Птица, которая знает о вечности? — спросил граф.
— Посмотри на него, — сказал священник, — и скажи мне, ты знаешь, где спрятана Злоба?
— Нет, — прошептал старик.
Сокол, казалось, разглядывает стену. Он топтался по груди старика, схватившись когтями за изношенное одеяло. Все молчали.
Птица замерла, но потом внезапно резко наклонила голову, и граф закричал.
— Тихо! — прорычал священник.
Сокол воткнул свой крючковатый клюв в левый глаз умирающего, превратив его в кашу и оставив след окровавленной студенистой массы на небритой щеке.
Граф завывал. Сокол защелкал клювом, и священник отодвинул птицу от кровати.
— Он сказал мне, что ты лжешь, а теперь, если хочешь сохранить правый глаз, ты скажешь правду. Где Злоба?
— Я не знаю, — прорыдал старик.
Священник некоторое время помолчал. В камине потрескивал огонь, и ветер наполнил дымом комнату.
— Ты лжешь, — сказал он. — Птица сказала мне, что ты лжешь. Ты плюнул в лицо Господу и его ангелам.
— Нет, — запротестовал старик.
— Где Злоба?
— Я не знаю!
— Твоя фамилия Планшар, а Планшары всегда были еретиками, — сказал священник осуждающе.
— Нет, — снова запротестовал граф, и потом, более тихим голосом, добавил: — Кто ты?
— Можешь называть меня отец Каладрий, — сказал священник, — и я тот, кто решает, отправишься ли ты в ад или в рай.
— Тогда отпусти мне грехи, — попросил старик.
— Скорее я поцелую дьявола в задницу, — ответил отец Каладрий.
А часом позже, когда ослепленный граф рыдал, священник, наконец, убедился, что старик не знает, где спрятана Злоба.
Он посадил сокола на руку и снова одел ему на голосу клобук, потом кивнул одному из мужчин в кольчугах.
— Отправь этого старого дурака к его господину.
— К его господину? — спросил озадаченный воин.
— К сатане, — сказал священник.
— Бога ради, — взмолился граф Мутуме, потом беспомощно задергался, когда воин накрыл полотняной подушкой его лицо. Старику понадобилось удивительно много времени, чтобы умереть.
— Мы втроем возвращаемся в Авиньон, — сказал священник своим провожатым, — но остальные останутся здесь. Велите им обыскать всё вокруг. Переверните всё вверх дном! Камень за камнем.
Священник поскакал на восток, в сторону Авиньона. Позже пошел снег, мягкий и легкий, выбелив бледные оливы и долину у подножия башни мертвеца.
На следующее утро снег растаял, а неделей позже пришли англичане.

Часть первая
Авиньон

Глава первая

Послание прибыло в город после полуночи и было доставлено юным монахом, который прошел весь путь из Англии.
Он покинул Карлайл в августе с двумя другими братьями, всем троим было приказано отправиться в великую цистерцианскую обитель в Монпелье, где брат Майкл, самый молодой, должен был изучать медицину, а остальные учиться в знаменитой школе теологии.
Они втроем прошли всю Англию, проплыли из Саутгемптона до Бордо, а потом пошли пешком вглубь страны, и как всем путешественникам, предпринимающим такое длительное путешествие, им вручили послания.
Одно предназначалось для аббатства в Пюи, где брат Винсент умер от дизентерии, потом Майкл и его товарищ пошли в Тулузу, где брат Питер заболел и был отправлен в больницу, в которой, насколько было известно Майклу, он все еще пребывал.
Теперь молодой монах был один, и у него осталось только одно послание, потертый кусок пергамента, и ему сказали, что он может разминуться с человеком, которому оно предназначено, если не отправится в путь в эту же ночь.
— Бастард, — сказал ему аббат в Павиле, — передвигается быстро. Он был здесь два дня назад, а теперь он в Вийоне, но где он будет завтра?
— Бастард?
— Так его здесь называют, — сказал аббат, перекрестившись, что некоторым образом предполагало, что молодому английскому монаху повезет, если он выживет при встрече с человеком по прозвищу Бастард.
Теперь, после целого дня ходьбы, брат Майкл смотрел на долину, в которой находился город Вийон. Его было легко найти, потому что с наступлением ночи горевшие в нем пожары послужили маяком.
Беженцы, проходившие мимо него по дороге, сказали, что Вийон горит, так что брат Майкл просто брел в сторону ярких огней, чтобы найти Бастарда и доставить ему послание.
Он нервничал, когда пересекал равнину, наблюдая, как языки пламени над стенами города наполняли ночь клубами дыма, который отсвечивал красным, отражая огонь.
Молодой монах подумал, что так, должно быть, выглядит дьявольское небо. Беженцы все еще покидали город, они советовали брату Майклу развернуться и бежать, потому что даже демоны ада заблудились бы в Вийоне, и у него возникло такое искушение, ох, какое искушение, но другой частью его юной души овладело любопытство. Он никогда не видел битву.
Он никогда не видел, что делают люди, когда дают волю жестокости, так что побрел дальше, вверив судьбу свою Господу и крепкому посоху пилигрима, который был с ним на всем пути из Карлайла.
Пожары были сконцентрированы у западных ворот, и пламя осветило громаду замка, который возвышался на холме к востоку. Это был замок лорда Вийона, как сказал ему аббат Павиль, а лорда Вийона осадила армия под предводительством епископа Лаванса и графа Лабруйяда, которые наняли отряд наемников Бастарда.
— Почему они враждуют? — спросил брат Майкл аббата.
— По двум причинам, — ответил тот, сделав паузу, чтобы слуга налил вина. — Лорд Вийон конфисковал повозку со шкурами, принадлежащую епископу. Или так говорит епископ, — он скривился, потому что вино было незрелым.
— Правда в том, что Вийон — безбожный мерзавец, и епископ хочет получить нового соседа, — он пожал плечами, как будто признавая банальность причины этого сражения.
— А вторая причина?
Аббат помедлил.
— Вийон забрал жену графа Лабруйяда, — наконец признался он.
— А, — брат Майкл не знал, что еще сказать.
— Мужчины постоянно ссорятся, — сказал аббат, — но женщины делают их еще хуже. Взгляни на Трою! Все эти люди были убиты из-за красивого личика!
Он строго поглядел на молодого английского монаха.
— Женщины принесли в наш мир грех, брат, и никогда не прекратят приносить его. Будь благодарен, что ты монах и принес обет целомудрия.
— Благодарю Господа, — сказал брат Майкл, хотя и не очень убежденно.
Теперь Вийон был полон горящих домов и мертвых людей, и все из-за женщины, ее любовника и повозки со шкурами.
Брат Майкл приблизился к городу по дороге, ведущей из долины, пересек каменный мост и подошел к западному входу в Вийон, где помедлил, потому что ворота были вырваны из арочного проема с такой силой, что он не мог даже представить, что могло к этому привести.
Петли были выкованы из железа, и каждая прикреплялась к воротам скобами длиннее посоха епископа, шире ладони и толщиной в большой палец, однако две оставшиеся в воротах висели криво, выжженная древесина ворот рассыпалась, а массивные петли закрутились в причудливые узлы.
Как будто сам дьявол ударил своим чудовищным кулаком по арке ворот, чтобы проделать вход в город. Брат Майкл перекрестился.
Он пробрался мимо почерневших от огня ворот и снова остановился, потому что сразу за ними горел дом, а в двери напротив лицом вниз лежало нагое тело молодой женщины, по ее бледной коже стекали струйки крови, казавшейся черной в свете пламени.
Монах взглянул на ее, слегка нахмурившись, пытаясь понять, почему его так возбудил зад женщины, а потом устыдился таких мыслей. Он снова перекрестился.
Дьявол, подумал он, этой ночью был повсюду, но особенно здесь, в горящем городе, под освещенными пламенем адскими облаками.
Двое мужчин, один в порванной кольчуге, а другой — в болтающейся кожаной куртке без рукавов, оба с ножами в руках, переступили через тело мертвой женщины.
Они были встревожены, увидев монаха, и быстро повернулись, вытаращив глаза и приготовившись нанести удар, но потом узнали грязную белую рясу, заметили деревянный крест на шее брата Майкла и убежали в поисках более богатой жертвы.
Третьего солдата рвало в сточную канаву. В горящем доме обвалилась балка, выпустив наружу порыв горячего воздуха с кружащимися искрами.
Брат Майкл пошел вверх по улице, держась на расстоянии от трупов, а потом увидел человека, сидящего у бочки с дождевой водой и пытающегося остановить кровотечение из раны на животе.
Молодой монах когда-то помогал в монастырском лазарете, поэтому подошел поближе к раненому солдату.
— Я могу это забинтовать, — сказал он, становясь на колени, но раненый огрызнулся и бросился на него с ножом, удара которого брат Майкл смог избежать, опрокинувшись на бок. Он вскочил на ноги и отпрянул.
— Сними свою рясу, — сказал раненый, пытаясь преследовать монаха, но брат Майкл побежал вверх по холму. Человек снова упал, изрыгая проклятия.
— Вернись, — прокричал тот, — вернись!
Под кожаным жилетом он носил стеганный жиппон с изображением золотого сокола на красном поле, и брат Майкл, пытаясь в потрясении разобраться в хаосе, творящемся вокруг, понял, что эта золотая птица была символом защитников города и что раненый хотел сбежать, украв монашеское одеяние для маскировки, но вместо этого был схвачен двумя солдатами в бело-зеленом, перерезавшими ему глотку.
Некоторые мужчины носили эмблемы с изображением желтого посоха епископа, окруженного четырьмя черными тевтонскими крестами, и брат Майкл решил, что это, должно быть, солдаты епископа, а те войска, что носили изображение зеленой лошади на белом поле, служили графу Лабруйяду.
Большинство мертвецов были в одежде с золотым соколом, и монах отметил, сколько этих тел было насажено на длинные английские стрелы с забрызганным кровью белым оперением.
Сражение прошло в этой части города, предоставив ему гореть. Огонь перебирался с одной соломенной крыши на другую, а в тех местах, куда не добрался огонь, орды пьяных и утративших дисциплину солдат занимались грабежом и насилием в клубах дыма.
Заплакал ребенок, пронзительно закричала женщина, а потом слепой с источающими кровавые слезы глазницами вместо глаз пошатываясь вышел из переулка и столкнулся с монахом. Человек отпрянул и заскулил, держа руки так, чтобы отгородиться от возможного удара.
— Я не причиню тебе боль, — сказал брат Майкл по-французски, на языке, который он выучил, будучи послушником, чтобы продолжить обучение в Монпелье, но ослепленный не обратил внимания на его слова и спотыкаясь побрел вниз по улице.
Где-то запел хор, такой неуместный в этой крови, дыму и криках, и монах подумал, не сон ли это, но голоса были реальны, столь же реальны, как вопящие женщины, рыдающие дети и лающие собаки.
Теперь он шел с осторожностью, потому что переулки были темны, а солдаты необузданны. Он прошел мимо лавки кожевенника, которая горела, и увидел человека, утопленного в чане с мочой, используемой для обработки шкур.
Он вышел на небольшую площадь, украшенную каменным крестом, и там был атакован сзади бородатым дикарем в ливрее цветов епископа.
Монах упал, и мужчина наклонился, чтобы срезать кошель, висящий на веревке, служившей ремнем.
— Убирайся! Убирайся! — в панике брат Майкл позабыл, где он, и кричал по-английски.
Человек ухмыльнулся и поднес нож к глазам монаха, потом широко открыл собственные, как будто в ужасе, и озаренная пожаром ночь потемнела из-за струи крови, когда человек медленно завалился.
Брат Майкл был забрызган кровью и увидел, что в шее нападавшего торчит стрела. Человек задыхался, цеплялся руками за стрелу, потом задрожал, и кровь хлынула из его открытого рта.
— Ты англичанин, брат? — спросили его по-английски, и брат Майкл поднял глаза и заметил человека в черной ливрее с белым гербом, который перечеркивала по диагонали косая черта, знак незаконнорожденного. — Ты англичанин? — снова спросил человек.
— Англичанин, — наконец смог произнести брат Майкл.
— Тебе следовало стукнуть его по башке, сказал мужчина, поднимая посох брата Майкла, а затем помогая монаху встать на ноги. — Стукнуть его посильнее, и он бы свалился. Все эти ублюдки пьяны.
— Я англичанин, — повторил брат Майкл. Он дрожал и почувствовал тепло свежей крови на щеке. Он содрогнулся.
— И ты чертовски далеко от дома, брат, — сказал мужчина. На его мускулистом плече висел большой боевой лук.
Он нагнулся над обидчиком монаха, вытащил нож и вырезал стрелу из его горла, прикончив его в процессе.
— Стрелы тяжело достать, — объяснил он, — так что мы пытаемся их сохранить. Если увидишь их, подбери.
Майкл отряхнул свою белую рясу, а потом взглянул на эмблему, нашитую на жиппон своего спасителя. На ней красовалось странное животное, держащее в пасти кубок.
— Ты служишь… — начал он.
— Бастарду, — прервал его мужчина. — Мы Эллекены , брат.
— Эллекены?
— Дьявольские души, — сказал человек, ухмыльнувшись, — а какого дьявола ты здесь делаешь?
— У меня послание для твоего господина, Бастарда.
— Тогда давай найдем его. Меня зовут Сэм.
Имя хорошо подходило лучнику, с его мальчишеским приветливым лицом, всегда готовым улыбнуться. Он повел монаха мимо церкви, которую он охранял вместе с двумя другими Эллекенами, потому что она служила прибежищем для некоторых горожан.
— Бастард не одобряет насилие, — объяснил он.
— И не должен, — ответил Майкл с сознанием долга.
— Он с таким же успехом может и дождь не одобрять, — весело заметил Сэм, входя на площадь большего размера, где ожидали полдюжины всадников с обнаженными мечами.
Они были в кольчугах и шлемах и все носили ливреи цветов епископа, а позади них находился хор — несколько мальчиков, поющих псалом.
— Domine eduxisti, — пели они, — de inferno animam meam vivificasti me ne descenderem in lacum.
— Он бы знал, что это означает, — сказал Сэм, похлопав по своей эмблеме и очевидно имея в виду Бастарда.
— Это означает, что Господь вытащил наши души из ада, — ответил брат Майкл, — и дал нам жизнь, и будет хранить нас от падения.
— Очень мило со стороны Господа, — отметил Сэм. Он небрежно поклонился всадникам и дотронулся рукой до шлема.
— Это епископ, — объяснил он, и брат Майкл увидел высокого человека со смуглым лицом в стальном шлеме, сидящего на лошади рядом со знаменем с посохом и крестами.
— Он ждет, — объяснил Сэм, — чтобы мы победили за него в битве. Все они так делают. Приходи и бейся за нас, говорят они, а потом напиваются в стельку, пока мы убиваем.
Но именно за это нам и платят. Осторожней тут, брат, становится опасно, — он снял лук с плеча и повел монаха вниз по переулку, а потом выглянул из-за угла и посмотрел вокруг.
— Чертовски опасно, — добавил он.
Брат Майкл, зачарованный и одновременно испытывающий отвращение от резни, творящейся вокруг, высунулся из-за Сэма и обнаружил, что они достигли самой высокой точки города и находились на краю большого открытого пространства, возможно, рыночной площади, и на ее дальней стороне начиналась дорога, выдолбленная в черной скале и ведущая к воротам замка.
Надвратная башня, освещенная пожарами нижнего города, была увешана большими знаменами.
Некоторые взывали к помощи святых, а на других красовалась эмблема с золотым соколом. Арбалетный болт вонзился в стену рядом со священнослужителем, а потом упал на булыжную мостовую.
— Если мы захватим замок к завтрашнему закату, — сказал Сэм, прикладывая стрелу к тетиве, — нам заплатят вдвойне.
— Вдвойне? Почему?
— Потому что завтра день святой Бертийи, а жену нашего нанимателя зовут Бертийя, так что падение замка докажет, что Бог на нашей стороне, а не на ее.
Брат Майкл подумал, что это сомнительная теория, но он не стал с этим спорить.
— Она и есть та жена, что сбежала?
— Не могу ее винить. Он настоящая свинья, этот граф, но брак есть брак, не так ли? И в аду похолодает, когда женщина сможет выбирать мужа. Но мне все-таки жаль, что она замужем за этой свиньей.
Он наполовину натянул лук, сделав шаг за угол в поисках цели, но ничего не нашел и отступил назад.
— В общем, бедняжка там, — продолжал он, — а свинья заплатит нам вдвое, если мы приведем ее быстро.
Брат Майкл высунулся из-за угла, потом резко отпрянул, потому что два арбалетных болта мелькнули в свете пожара. Болты ударились в стену рядом с ним, а потом рикошетом упали в переулок.
— Повезло тебе, да? — весело сказал Сэм. — Ублюдки увидели меня, взяли прицел, а потом показался ты. Ты мог бы быть уже на небесах, если бы ублюдки умели стрелять прямо.
— Вы никогда не достанете леди из этого места, — высказал свое предположение брат Майкл.
— Не достанем?
— Крепость слишком неприступна!
— Мы Эллекены, — сказал Сэм, — это означает, что бедняжке осталось провести около часа со своим любовничком. Надеюсь, он потратит его с пользой, чтобы она его запомнила.
Майкл незаметно покраснел. Женщины его волновали. Большую часть жизни это искушение не имело для него значения, потому что, запертый в цистерцианском монастыре, он вообще редко видел женщин, но путешествие из Карлайла разбросало на его пути тысячи дьявольских ловушек.
В Тулузе шлюха обхватила его сзади, стала гладить, и он вырвался на свободу, трясясь от смятения, и упал на колени.
Воспоминание о ее смехе жгло ему душу, как и воспоминания обо всех девушках, которых он видел, на которых пялился и которыми интересовался. Он вспомнил белую кожу обнаженной девушки около городских ворот и понял, что дьявол искушает его снова, и собирался произнести молитву для укрепления духа, когда отвлекся на жужжащий звук и увидел ливень арбалетных болтов, накрывший рынок.
Некоторые со снопом ярких искр врезались в булыжники мостовой, и брат Майкл удивился, почему защитники стреляют, затем понял, что солдаты в темных плащах бегут изо всех переулков, чтобы пересечь открытое пространство.
Это были лучники, начавшие выпускать стрелы в направлении высоких зубчатых стен. Град стрел — не коротких металлических болтов с кожаным оперением, а длинных английских стрел с белыми перьями — бесшумно летел к вершине стены, выпущенный из больших тисовых боевых луков с пеньковой тетивой, издававшей резкий щелчок при каждом выстреле.
Стрелы дрожали, высвободившись из тетивы, а затем, подхваченные ветром, устремились вверх, словно вспышки света в темноте, огонь отражался в их наконечниках, и монах заметил, как стрелы защищавшихся, которых только что было множество, внезапно поредели.
Лучники осыпали защитников замка стрелами, вынуждая арбалетчиков укрыться за парапетом, в то время как другие стрелки целились по смотровым щелям промежуточных башен.
Стальные наконечники ударяли в стены замка, как град по булыжной мостовой. Один лучник упал, в его грудь вонзился арбалетный болт, но монах увидел только одного погибшего, затем он услышал скрип колёс.
— Отойди, — предупредил его Сэм, и монах сделал шаг назад, в переулок, где мимо него прогромыхала телега. Она была небольшой, достаточно легкой, чтобы ее можно было толкать вшестером, но теперь отяжелела, потому что спереди и по бокам, чтобы защитить людей, толкающих телегу, нагруженную маленькими деревянными бочками, были приколочены десять больших павез — щитов высотой с человеческий рост, предназначенных для защиты арбалетчиков, пока те перезаряжают свое громоздкое оружие.
— Может быть, меньше часа, — сказал Сэм, отступая к улице, когда телега проехала мимо. Он вытащил свой большой лук и послал стрелу в сторону ворот замка.
Стояла странная тишина. Брат Майкл ожидал, что битва будет шумной, ожидал услышать, как солдаты призывают Господа спасти их души, услышать, как они кричат от боли и страха, но единственными звуками были вопли женщин в нижнем городе, потрескивание пламени, свист луков, стук колес телеги по булыжникам и удары болтов и стрел о камень. Майкл глядел в благоговейном страхе, как Сэм продолжает стрелять, казалось, не целясь, просто посылая стрелу за стрелой в сторону зубчатых стен замка.
— Хорошо, что мы можем всё видеть, — сказал Сэм, выпуская очередную стрелу.
— Ты имеешь в виду огонь?
— Потому мы и поджигаем дома, — объяснил Сэм, чтобы осветить ублюдков, — он снова спустил тетиву, как казалось, без усилий. Когда брат Майкл однажды попытался выстрелить из тисового лука, он не смог натянуть тетиву больше, чем на ширину ладони.
Телега теперь достигла ворот замка. Там она остановилась, черной тенью внутри темноты арочного проема, и брат Майкл увидел, как в этой тьме возникла вспышка света, погасла, снова ожила, а затем превратилась в постоянный тусклый огонек, когда шестеро мужчин, толкавшие телегу, побежали обратно к лучникам.
Один из них упал, очевидно, настигнутый арбалетным болтом. Двое других схватили его под руки и оттащили, и именно тогда монах впервые увидел Бастарда.
— Вот он, — произнес Сэм с нежностью, — наш проклятый Бастард.
Брат Майкл увидел высокого человека, одетого в черную кольчугу с поясом. На нем были высокие сапоги, черные ножны, его шлем был простым бацинетом , таким же черным, как и кольчуга.
Он держал меч в руке, подгоняя им дюжину воинов, строя их в линию с сомкнутыми щитами на открытом пространстве.
Он взглянул в сторону брата Майкла, заметившего, что нос у бастарда сломан, а на щеке шрам, но он также увидел в этом лице силу и ярость и понял, почему аббат в Павиле говорил об этом человеке с таким трепетом.
Брат Майкл ожидал, что Бастард окажется старше, и удивился, что этот солдат в черных доспехах был так молод. Потом Бастард заметил Сэма.
— Я думал, ты охраняешь церковь, Сэм, — сказал он.
— Щербатый и Джонни всё ещё там, — ответил Сэм, — а я привел этого парня, он хочет тебя видеть, — он мотнул головой в сторону брата Майкла.
Монах сделал шаг вперед и почувствовал всю силу взгляда Бастарда. Он внезапно занервничал, а в горле пересохло от страха.
— У меня есть для тебя послание, — он запнулся, — оно от…
— Потом, — прервал его Бастард. Слуга принес ему щит, который он закрепил на левой руке, а потом повернулся и посмотрел на замок.
Из которого внезапно повалило пламя и дым. Дым был черным c красным, пронизанный языками пламени, и ночь наполнилась грохотом, из-за которого брат Майкл съежился от страха.
Горящие обломки рассекли ночь, а горячий воздух ворвался в переулок.
Дым покрыл все открытое пространство завесой, а шум взрыва отразился эхом от противоположной стороны переулка.
Птицы, гнездящиеся в расщелинах стены замка, хлопали крыльями в дыму, а одно из больших знамен, призывающее на помощь Святого Иосифа, загорелось ярким пятном на фоне стен.
— Порох, — лаконично объяснил Сэм.
— Порох?
— Он умный ублюдок, наш Бастард, — сказа Сэм. — Быстро снес ворота, да? Кстати, это дорого стоит. Свинье, лишившейся жены, пришлось заплатить вдвойне, раз он хотел, чтобы мы использовали порох. Должно быть, он так страстно желает сучку, раз столько платит! Надеюсь, она того стоит.
Брат Майкл увидел небольшие языки пламени, мерцающие в густом дыму в арочном проходе. Теперь он понял, почему вход в город выглядел так, как будто почерневшие ворота выдернули и сломали дьявольским кулаком.
Бастард проделал себе путь в город с помощью пороха и повторил этот трюк, чтобы снести большие деревянные ворота замка. Теперь он повел двадцать своих воинов в сторону обломков.
— Лучники! — прокричал другой человек, и лучники, включая Сэма, последовали за воином в сторону ворот. Они продвигались молча, и это тоже ужасало.
Эти люди в своих черно-белых ливреях, подумал брат Майкл, научились жить хладнокровно и безжалостно драться в темной долине смерти. Ни один из них не выглядел пьяным. Они были дисциплинированы, умелы и устрашающи.
Бастард исчез в дыму. Из замка послышались крики, но монах не видел, что там происходит, хотя было очевидно, что атакующие находятся внутри, потому что лучники теперь вбегали в дымящиеся ворота.
За ними следовали другие воины с эмблемами епископа и графа в поисках новой наживы в обреченной крепости.
— Это может быть опасно, — предупредил Сэм молодого монаха.
— С нами Бог, — ответил брат Майкл, удивляясь тому свирепому возбуждению, которое почувствовал, настолько свирепому, что он поднял посох пилигрима, как будто тот был оружием.
Со стороны переулка замок выглядел большим, но как только они протиснулись внутрь через спаленные ворота, брат Майкл увидел, что он гораздо меньше, чем казался.
В нем не было ни двора, ни цитадели, лишь надвратная башня и еще одна высокая башня, отделенная небольшим двором с дюжиной трупов арбалетчиков в красно-золотых ливреях.
Один из них был выпотрошен взрывом у ворот, и хотя его внутренности растеклись по камням, он был еще жив и стонал.
Монах помедлил, чтобы помочь ему, а потом отпрыгнул обратно, когда Сэм с легкостью, настолько непроизвольной, что она выглядела бессердечной, перерезал ему горло.
— Ты убил его! — в ужасе произнес брат Майкл.
— Конечно, я убил его, черт возьми! — бодро отозвался Сэм. — А что я еще мог был сделать? Поцеловать его? Надеюсь, кто-нибудь сделает то же самое и для меня, если я буду в таком состоянии, — он вытер кровь с короткого ножа.
Защитник замка закричал, падая с парапета надвратной башни, а другой спустился, пошатываясь, по лестнице основной башни и рухнул у ее подножия.
Наверху лестницы была дверь, но ее не обороняли, или мужество защитников испарилось, когда взорвались ворота, так что люди Бастарда вбегали в башню. Брат Майкл последовал за ними, потом повернулся на звук горна.
Кавалькада всадников, все в бело-зеленом, прокладывала себе путь через ворота замка, используя мечи, чтобы отогнать с пути собственных людей.
В центре кавалькады, под прикрытием оружия остальных всадников, находился чудовищно жирный человек в кольчуге и броне, восседавший на огромном коне.
Кавалькада остановилась у подножия лестницы, потребовались усилия четырех мужчин, чтобы вытащить толстяка из седла и поставить его на ноги.
— Его свинская светлость, — язвительно отметил Сэм.
— Граф Лабруйяд?
— Один из наших нанимателей, — сказал Сэм, — а вот и второй.
Епископ со своими людьми последовал за графом через ворота, и Сэм с братом Майклом встали на колени, пока два предводителя поднимались по ступеням и входили в башню.
Сэм и брат Майкл последовали за людьми епископа и вошли в помещение, поднялись по пологим ступеням в большой зал, представлявший собой высокую комнату с колоннами, освещенную дюжиной дымящихся факелов и завешенную гобеленами с золотым соколом на красном поле.
В зале находилось уже по меньшей мере шестьдесят человек, теперь жавшихся по углам, чтобы позволить графу Лабруйяду и епископу Лавансу медленно подойти к возвышению, на котором двое людей Бастарда держали побежденного и коленопреклоненного лорда.
Позади них, высокий, в черной броне, стоял сам Бастард, его лицо ничего не выражало, а рядом с ним — молодая женщина в красном платье.
— Это Бертийя? — спросил брат Майкл.
— Должно быть, — согласился Сэм. — Симпатичная кобылка!
У брата Майкла перехватило дыхание, он уставился на нее и в какой-то еретический момент пожалел о том, что принес священные обеты. Бертийя, вероломная графиня Лабруйяд, была не просто симпатичной кобылкой, она была настоящей красавицей.
Ей вряд ли было больше двадцати, и ее прелестное лицо с полными губами и темными глазами не было испорчено ни шрамами, ни болезнями.
Он подумал, что никогда не видел столь прекрасного создания, а потом у него снова перехватило дыхание, и он перекрестился и про себя пробормотал молитву, чтобы Святая Дева и Святой Михаил сберегли его от искушения.
— Она стоила цены, заплаченной за порох, я бы сказал, — весело прокомментировал Сэм.
Брат Майкл посмотрел на мужа Бертийи, который снял шлем, обнажив голову с сальными седыми волосами и грубое свинячье лицо, и проковылял в ее сторону. Он тяжело дышал, потому что ему стоило больших усилий передвигаться в тяжелой броне.
Он остановился в нескольких шагах от помоста и уставился на верхнюю часть платья своей жены, где красовался золотой сокол, символ ее поверженного возлюбленного.
— Мне кажется, мадам, — сказал граф, — что у вас плохой вкус в одежде.
Графиня упала на колени, протянув сжатые руки в сторону графа. Она хотела заговорить, но лишь всхлипнула. В слезах на ее щеке отражалось пламя факелов.
Брат Майкл напомнил себе, что она совершила прелюбодеяние, что она грешница и недостойна милости, а Сэм взглянул на молодого монаха и подумал, что однажды женщина принесет ему неприятности.
— Снимите с нее эту эмблему, — приказал граф своим воинам, показывая на золотого сокола, вышитого на платье его жены, и двое мужчин, чьи кольчуги звенели, а сапоги тяжело ступали по плитам пола, взобрались на помост и схватили графиню.
Она пыталась сопротивляться, вскрикнула, но потом покорилась, как только один из мужчин заломил ей руки за спину и вытащил широкий нож из-за пояса.
Брат Майкл инстинктивно сдвинулся с места, чтобы прийти ей на помощь, но Сэм остановил его одной рукой.
— Она жена графа, брат, — тихо произнес лучник, — то есть его собственность. Он может делать с ней, что хочет, а если ты вмешаешься, то вспорет тебе живот.
— Я не… — начал брат Майкл, но потом предпочел замолчать, чтобы не солгать, потому что он собирался вмешаться, или по меньшей мере запротестовать, но теперь он просто наблюдал, как воин разрезал дорогую ткань, отрывая золотые нити от алой ткани, и лиф платья упал на талию графини, а воин в конце концов оторвал вышитого сокола и бросил его к ногам своего господина.
Графиня, высвободившись из рук второго воина, скорчилась и прижала остатки платья к груди.
— Вийон! — скомандовал граф. — Посмотри на меня!
Человек, удерживаемый двумя солдатами Бастарда, неохотно взглянул на своего врага. Он был молод, привлекателен как сокол и еще час назад был правителем этих мест, лордом земель и владельцем крестьян, но теперь он стал никем.
Он был в кольчуге, нагрудном панцире и поножах, и пятно крови в его темных волосах указывало, что он дрался с осаждающими, но теперь он находился в их руках и был вынужден смотреть, как жирный граф шарит по его кольчуге.
Никто в зале не пошевелился и не заговорил, все просто наблюдали, как граф срывает кожу и сталь, а потом с улыбкой на лице мочится на сокола, вырванного из платья жены.
У него был мочевой пузырь как у буйвола, и моча лилась очень долго. Где-то в замке закричал человек, и крик все не прекращался, но, к счастью, в конце концов затих.
В это же время закончил и граф, затем протянул руку к своему оруженосцу, который дал ему небольшой нож с жутким изогнутым лезвием.
— Видишь это, Вийон? — граф поднял нож, так что лезвие сверкнуло в огнях. — Знаешь, что это?
Вийон, удерживаемый двумя воинами, промолчал.
— Это для тебя, — сказал граф. — Она, — он указал ножом на графиню, — отправится обратно в Лабруйяд, и ты тоже, но сначала мы тебя порежем.
Люди в бело-зеленых ливреях ухмыльнулись, предвкушая предстоящую боль и удовольствие. Нож, чье лезвие было ржавым, а ручка — лишь куском обветшалой древесины, был ножом для кастрации, которым оскопляли баранов, телят или мальчиков, предназначенных для хоров больших церквей.
— Разденьте его, — приказал граф своим людям.
— О Господи! — пробормотал брат Майкл.
— Недостаточно крепкий желудок для такого, брат? — спросил Сэм.
— Он хорошо сражался, — вмешался новый голос, и монах увидел, что Бастард подошел к краю помоста. — Он храбро сражался и заслуживает умереть как мужчина.
Некоторые из воинов графа положили руки на рукояти мечей, но епископ успокоил их.
— Он преступил закон Божий и человеческий, — заявил он Бастарду, — и поставил себя вне рыцарского кодекса.
— Это мой с ним спор, а не твой, — огрызнулся граф на Бастарда.
— Он мой пленник, — сказал Бастард.
— Когда я тебя нанял, — продолжил епископ, — мы договорились, что все пленники будут принадлежать нам с графом, вне зависимости от того, кто их захватил. — Разве это не так?
Бастард поколебался, но было очевидно, что епископ сказал правду. Высокий человек в черных доспехах оглядел комнату, но люди епископа и графа превосходили числом воинов Бастарда. — Тогда я взываю к тебе, — сказал он епископу, — позволь ему отправиться к Господу как мужчина.
— Он прелюбодей и грешник, — ответил епископ, — так что я отдаю его графу, и пусть делает с ним, что захочет. А я напомню тебе, что твоя оплата зависит от повиновения всем нашим разумным приказам.
— Этот — неразумный, — настаивал Бастард.
— Приказ сделать шаг назад — вполне разумный, — заявил епископ, — и я даю его тебе.
Воины графа ударили щитами об пол в знак одобрения, и Бастард, зная, что проиграл спор, а противник превосходит его числом, пожал плечами и отступил.
Брат Майкл увидел, как воин взял нож для кастрации и, не в силах вынести то, что вот-вот должно было случиться, выбежал по лестнице из башни и вдохнул дымный ночной воздух.
Он хотел бежать дальше, но кто-то из людей графа нашел в конюшнях замка быка и теперь они мучили животное, тыкая его копьями и мечами и отскакивая, когда бык неуклюже поворачивался, чтобы напасть на них, и не смея попробовать проложить себе путь через поле этой жестокой игры. Потом в замке снова послышались крики.
На его плечо легла рука, и он оглянулся, подняв тяжелый посох, но увидел лишь священника, старика, который предложил монаху мех с вином.
— Кажется, — сказал старик, — ты не одобряешь то, что делает граф?
— А ты одобряешь?
Священник пожал плечами.
— Вийон забрал жену графа, так чего же он ожидал? А наша церковь благословляет месть графа, и на то есть причины. Вийон — презренный человек.
— А граф нет? — брат Майкл решил, что ненавидит жирного графа, с его сальными волосами и тяжелыми челюстями.
— Я его капеллан и духовник, — сказал старый священник, — так что я знаю, каков он, — его голос звучал холодно. — А ты, — спросил он монаха, — что привело тебя в это место?
— Я принес послание для Бастарда, — ответил брат Майкл.
— Какое послание?
Английский монах покачал головой.
— Я не читал его.
— Всегда следует читать послания, — произнес старик с улыбкой.
— Оно запечатано.
— Горячий нож с этим справится.
Брат Майкл нахмурился.
— Мне было велено не читать его.
— Кем?
— Графом Нортгемптоном. Он сказал, что оно срочное и тайное.
— Срочное?
Брат Майкл перекрестился.
— Он сказал, что принц Уэльский собирает очередную армию. Я думаю, Бастарду приказано присоединиться к ней, — он пожал плечами. — В любом случае, это звучит здраво.
— Да.
Разговор отвлек брата Майкла от жутких криков, что слышались внутри замка. Эти крики постепенно затихали, превращаясь в жалкое всхлипывание, и только тогда графский капеллан повел монаха обратно, к огням комнаты с колоннами.
Брат Майкл не смотрел на нечто обнаженное, лежавшее на окровавленном полу. Он остался в глубине зала, скрывшись от оскопленного мужчины за толпой солдат в кольчугах.
— Мы закончили, — сказал граф Лабруйяд Бастарду.
— Мы закончили, милорд, — согласился Бастард, но ты должен нам дополнительных денег за то, что мы взяли это место быстро.
— Я вам должен, — согласился граф, — и деньги будут ждать вас в Павиле.
— Тогда мы отправимся в Павиль, милорд, — Бастард отвесил графу поклон, а потом хлопнул в ладони, привлекая внимание своих воинов. — Вы знаете, что делать! Так за дело!
Люди Бастарда забрали своих раненых, подобрали мертвых и стрелы, выпущенные во время битвы, потому что в Бургундии, Тулузе и Провансе трудно было достать английские стрелы.
К тому времени, как люди Бастарда вышли из разрушенных городских ворот, уже наступила заря, они пересекли мост в долине и повернули на восток.
Раненых везли на телегах, но все остальные ехали верхом, и брат Майкл, которому удалось вздремнуть несколько часов, смог наконец-то рассчитывать на компанию Бастарда.
Он узнал, что некоторые из Эллекенов до сих пор охраняли замок в Кастийоне, который был их убежищем, но войско Бастарда все равно было устрашающим.
Оно насчитывало лишь чуть больше шестидесяти лучников, все англичане или валлийцы, и тридцать два латника, большинство из Гаскони, несколько из Бургундии и дюжина англичан, а некоторые — из дальних стран, все они были искателями приключений в поисках денег, которые и нашли у Бастарда.
Вместе со слугами и оруженосцами они сформировали отряд наемников, который мог нанять любой лорд, имевший достаточно денег, чтобы позволить себе лучшее, хотя любому лорду, пожелавшему драться с англичанами и их гасконскими союзниками, пришлось бы искать помощи в другом месте, потому что Бастард не стал бы этого делать.
Он любил говорить, что помогает врагам Англии убивать друг друга, а враги платят ему за эту помощь.
Они были наемниками и называли себя Эллекенами, любимцами дьявола, и хвастались, что их нельзя победить, потому что их души уже отправились в ад.
И брат Майкл, впервые в жизни ставший свидетелем битвы, верил в это.

Глава вторая

Граф Лабруйяд торопился покинуть Вийон и укрыться в безопасности собственной крепости, которая, поскольку имела ров и подъемный мост, была защищена от того способа проникновения через ворота с помощью пороха, которым пользовался Бастард, а графу нужно было находиться в безопасности, потому что он был уверен, что скоро будет иметь разногласия с Бастардом.
Так что он предоставил людям епископа удерживать только что захваченный замок Вийон, а сам вместе со своим войском, шестьюдесятью латниками и сорока тремя арбалетчиками поспешил домой, в Лабруйяд.
Однако его путешествие было замедленно пленными. Он подумывал избить Бертийю в Вийоне и даже приказал слугам принести кнут из конюшен замка, но потом отложил наказание, чтобы ускорить возвращение домой.
Он по-прежнему хотел ее унизить и на этот случай привез из Лабруйяда повозку. Она находилась на конюшне сколько он помнил, и на ней была укреплена клетка, достаточно просторная, чтобы держать там танцующего медведя или быка для боев, именно для этой цели она, скорее всего, и была сделана.
Или, возможно, его предки использовали повозку для заключенных или для перевозки жестоких мастифов, используемых для охоты на медведя, но каким бы ни было ее изначальное предназначение, сейчас это была клетка для его жены. Графа Вийона, слабого и истекающего кровью, везли в другой клетке.
Если этот человек выживет, граф планировал держать его голым на цепи во дворе в качестве предмета для людских насмешек и столба, на который будут задирать лапу собаки, и эта перспектива ободряла графа по мере того, как он медленно продвигался на юг.
Он отправил дюжину легко вооруженных всадников на восток. Их задачей было проследить за наемниками Бастарда и вернуться с докладом, если англичанин решит его преследовать.
Хотя сейчас это и казалось маловероятным, потому что у капеллана были хорошие новости.
— Подозреваю, что его вызвал сеньор, сир, — сказал капеллан графу.
— Кто его сеньор?
— Граф Нортгемптон, сир.
— В Англии?
— Оттуда приехал монах, сир, — объяснил капеллан, — и он решил, что Бастарду приказано присоединиться к принцу Уэльскому. Он сказал, что послание срочное.
— Надеюсь, ты прав.
— Это самое разумное объяснение, сир.
— А если ты прав, то Бастард отправится в Бордо, а? Его больше нет!
— Хотя он может вернуться, сир, — предупредил отец Винсент графа.
— Когда-нибудь, когда-нибудь, — беззаботно заметил Лабруйяд. Он был беспечен, потому что если Бастард отправится в Гасконь, у графа будет время, чтобы нанять больше людей и укрепить замок.
Он придержал лошадь, позволяя повозкам поравняться с ним, чтобы он мог поглазеть на своего обнаженного и окровавленного врага. Граф был доволен. Вийон был в агонии, а Бертийю ожидало наказание за измену. Он подумал, что жизнь удалась.
Его жена рыдала. Солнце поднялось выше, потеплело. Крестьяне вставали на колени, когда граф проезжал мимо. Дорога взбиралась на холмы, что отделяли земли Вийона и Лабруйяда, и хотя первым блюдом была смерть, на второе подадут веселье, потому что граф был отомщен.
Павиль был всего в двух часах езды на запад от павшего замка. Когда-то он был процветающим городом, славящимся своим монастырем и превосходным вином, но теперь осталось только тридцать два монаха, и меньше двух сотен человек жили в маленьком городке.
Разразилась чума, и половина городских жителей была погребена в полях возле реки. Городские стены разрушались, и монастырские виноградники заросли сорняками.
Эллекены собирались на рыночной площади за пределами монастыря, куда они свозили в лазарет своих раненых. Уставших лошадей вываживали, а стрелы чинили.
Брат Майкл хотел найти какую-нибудь еду, но к нему подошел Бастард.
— Там умирают шестеро моих людей, — он кивнул головой в сторону монастыря, — еще четверо могут не выжить. Сэм говорит, ты работал в лазарете?
— Работал, — ответил монах, — но я привез для тебя послание.
— От кого?
— От графа Нортгемптона, господин.
— Не называй меня так. Чего хочет Билли? — Бастард подождал ответа, затем нахмурился, так и не получив его. — Только не говори, что ты не читал письмо! Чего он хочет?
— Я не читал! — запротестовал брат Майкл.
— Честный монах? Мир узрел чудо, — Бастард проигнорировал протянутое письмо. — Пойди и займись ранеными. Я прочту письмо позже.
Брат Майкл проработал час, помогая двум другим монахам обмывать и перевязывать раны, и когда закончил, снова вышел на солнце и увидел двух человек, пересчитывавших огромную кучу низкопробных монет.
— Мы договаривались о том, — сказал Бастард аббату, — что платеж будет в генуэзских монетах.
Аббат выглядел обеспокоенным.
— Граф настоял на том, чтобы заменить монеты, — сказал он.
— И ты это позволил? — спросил Бастард. Аббат пожал плечами. — Он обманул нас, а ты позволил этому случиться!
— Он прислал латников, милорд, — сказал аббат с несчастным видом.
Лабруйяд согласился заплатить Бастарду в генуанах, это были хорошие золотые монеты, которые везде принимались, но как только Бастард со своими людьми проверили платеж, граф отправил людей забрать генуаны и заменить их смесью оболов, экю, флоринов, денье и мешком с пенсами, эти монеты не были золотыми, большинство были из низкопробного металла или обрезаны, и хотя их номинальная стоимость соответствовала соглашению, на самом деле они стоили меньше половины.
— Его люди заверили, что они стоят столько же, милорд, — добавил аббат.
— И ты им поверил? — мрачно спросил Бастард.
— Я протестовал, — заявил аббат, обеспокоенный тем, что может не получить свою обычную плату за хранение наличности.
— Уверен, что протестовал, — сказал Бастард, но его тон выражал противоположное. Он был по-прежнему в черных доспехах, но снял бацинет, обнажив черные коротко остриженные волосы. — Лабруйяд ведь глупец, правда?
— Жадный глупец, — с готовностью согласился аббат. — А его отец был еще хуже. Феод Лабруйяда когда-то включал в себя все земли отсюда и до моря, но его отец проиграл большую часть владений на юге.
Сын более аккуратен с деньгами. Он богат, конечно, очень богат, но не щедр, — сказал аббат.
Голос аббата задрожал, когда он взглянул на кучу низкопробных, деформированных и гнутых монет.
— Что ты будешь делать? — спросил он нервно.
— Делать? — казалось, Бастард задумался об этом, потом пожал плечами. — У меня есть деньги, — наконец произнес он, — какие уж есть, — он помедлил. — Это работа для законников, — в конце концов решил он.
— Для законников, да, — аббат, обеспокоенный тем, что его могут обвинить в замене монет, не мог скрыть своего облегчения.
— Но не в суде графа, — добавил Бастард.
— Может быть, в суде епископа? — предложил аббат.
Бастард кивнул, потом бросил на аббата сердитый взгляд.
— Это зависит от твоего свидетельства.
— Конечно, господин.
— И как следует заплати за это, — добавил Бастард.
— Ты можешь рассчитывать на мою поддержку, — сказал аббат.
Бастард подбрасывал одну из монет в искореженной руке — ее пальцы как-будто были раздавлены большим весом.
— Придется оставить это законникам, — объявил он и приказал своим людям заплатить аббату любыми хорошими монетами, которые только смогут найти среди лома.
— Не имею ничего против тебя, добавил Бастард аббату, вздохнувшему с облегчением, и повернулся к брату Майклу, который достал пергамент из кошеля и попытался отдать его. — Подожди, брат, — прервал его Бастард.
Приближалась женщина с ребенком. Брат Майкл до сих пор их не заметил, поскольку те путешествовали вместе с другими женщинами, следовавшими за эллекенами и пережидавшими атаку на замок за пределами Вийона.
Но сейчас молодой монах заметил ее, заметил и задрожал. Весь день его преследовал образ Бертийи, но эта женщина была так же красива, хотя и совсем другой красотой.
Бертийя была мягкой и нежной брюнеткой, а эта женщина — крупной и запоминающейся блондинкой. Высокая, почти как Бастард, и ее бледно-золотые волосы, казалось, светились в восходящем зимнем солнце.
У нее были умные глаза, широкий рот, длинный нос и стройное тело, облаченное в кольчугу, начищенную проволокой, песком и уксусом так, что она казалась сделанной из серебра.
Господи, подумал монах, да там, где она прошла, должны распускаться цветы. У ребенка, мальчика лет семи-восьми, было ее лицо, но волосы черные, как у Бастарда.
— Моя жена Женевьева, — представил женщину Бастард, — и мой сын Хью. Это брат… — он остановился, не зная, как зовут монаха.
— Брат Майкл, — представился монах, не в силах отвести глаз от Женевьевы.
— Он привез мне послание, — сообщил Бастард своей жене и жестом указал, что монах должен отдать Женевьеве этот истрепанный клочок пергамента с рассохшейся, потрескавшейся и искрошившейся печатью графа.
— Сэру Томасу Хуктону, — прочла Женевьева имя, написанное поперек сложенного пергамента.
— Я Бастард, — сказал Томас. Он был крещен Томасом и большую часть своей жизни называл себя Томасом из Хуктона, хотя, если бы захотел, мог называть себя и по-другому, поскольку граф Нортгемптон возвел его в рыцарское достоинство семь лет назад. Кроме того, хотя и рожденный бастардом, Томас имел права на графство на востоке Гаскони.
Но он предпочел быть известным как Бастрад. Это внушало врагам дьявольский страх, а напуганный враг уже наполовину побежден.
Он взял у жены послание, подцепил ногтем печать, а потом решил, что чтение письма может и подождать, засунул его за перевязь меча и хлопнул в ладони, привлекая внимание своих людей.
— Через несколько минут мы отправляемся на запад! Приготовьтесь! — он повернулся и поклонился аббату. — Прими мою благодарность, — вежливо сказал он, — законники, несомненно, придут поговорить с тобой.
— Господь им поможет, — с готовностью ответил аббат.
— А это, — Томас добавил еще денег, — для моих раненых. Позаботься о них, а тех, кто умрет, похорони и отслужи мессу.
— Разумеется, господин.
— Я вернусь проверить, что их должным образом лечили.
— Буду с радостью ждать вашего возвращения, сир, — солгал аббат.
Эллекены вскочили на коней, и пока Томас прощался с солдатами, отправлявшимися в лазарет, дрянные монеты ссыпали в кожаные мешки, погрузили на вьючных лошадей и под все еще восходящим солнцем поскакали на запад.
Брат Майкл ехал на чьей-то лошади рядом с Сэмом, который, несмотря на юное лицо, очевидно, являлся одним из предводителей лучников.
— Часто ли Бастард прибегает к услугам законников? — спросил монах.
— Он их ненавидит, — ответил Сэм. — Если бы мог, он бы утопил всех проклятых законников до последнего в самой глубине ада, и пусть дьявол завалит их дерьмом.
— И все же пользуется их услугами?
— Пользуется? — Сэм рассмеялся. — Он сказал так аббату, правда? — Сэм мотнул головой на восток. — Там, брат, за нами следуют с полдюжины людей.
Они не очень-то умны, потому что мы заметили их, а теперь они собираются поговорить с аббатом.
Они вернутся к своему хозяину и скажут, что видели, как мы поехали на запад, а его жирдяйская светлость будет ждать визита законника. Только не дождется. Вместо него он получит вот это.
Он похлопал по гусиному оперению стрел в колчане. На некоторых перьях засохла кровь от боя в Вийоне.
— Ты имеешь в виду, что мы собираемся сражаться с ним? — уточнил брат Майкл и не заметил, что сказал «мы», как и не задумался, почему он все еще с эллекенами вместо того, чтобы идти в Монпелье.
— Конечно, черт возьми, мы собирается сразиться с ним, — презрительно сказал Сэм. — Чертов граф обманул нас, не так ли? Поэтому мы повернем на юго-восток как только те сонные ублюдки закончат трепаться с аббатом.
Потому что они не поедут за нами, чтобы убедиться, что мы уехали на запад. Они из того рода сонных ублюдков, которые думают не дальше следующего кувшина эля, а Томас — думает, Томас думает на два кувшина вперед, он таков.
Томас услышал комплимент и повернулся в седле.
— Только на два кувшина, Сэм?
— На сколько тебе угодно, — отозвался Сэм.
— Все зависит, — Томас позволил брату Майклу догнать его, — от того, останется ли граф Лабруйяд в том замке, что мы захватили для него. Подозреваю, что нет. Там он не чувствует себя в безопасности, а он из тех, кто ценит комфорт, поэтому думаю, что он поедет на юг.
— А вы едете перехватить его?
— Едем устроить ему засаду, — сказал Томас. Он посмотрел на солнце, чтобы сориентироваться по времени. — С Божьей помощью, брат, мы преградим ему путь во второй половине дня. Он выдернул пергамент из-под перевязи. — Ты не читал это?
— Нет! — настаивал брат Майкл, и говорил правду. Он посмотрел, как Бастард взломал печать и развернул жесткий пергамент, затем перевел взгляд на Женевьеву, едущую на сером коне по другую сторону Бастарда.
Томас заметил тоскующий взгляд монаха и удивился.
— Разве ты не видел прошлой ночью, брат, что происходит с тем, кто берет чужих жен?
Майкл вспыхнул.
— Я… — начал он, но обнаружил, что сказать ему нечего.
— И кроме того, — продолжил Томас, — моя жена — еретичка. Она отлучена от церкви и обречена на ад. Как и я. Тебя это не беспокоит?
И снова брату Майклу нечего было сказать.
— И почему ты еще здесь? — спросил Томас.
— Здесь? — молодой монах смутился.
— Разве у тебя нет обязательств?
— Предполагается, что я направлюсь в Монпелье, — признался брат Майкл.
— Это туда, брат, — сказал Томас, указывая на юг.
— Мы едем на юг, — сухо сказала Женевьева, — и полагаю, что брат Майкл предпочтет наше общество.
— Предпочтешь?
— Буду рад, — ответил брат Майкл и удивился готовности, с которой ответил.
— Тогда добро пожаловать, — поприветствовал Томас, — к заблудшим душам.
Которые сейчас повернули на юго-восток, чтобы преподать толстому и жадному графу урок.
Граф Лабруйяд продвинулся недалеко. Лошади устали, день был жарким, большая часть его людей мучилась от похмелья после вина, выпитого в захваченном городе, и повозки медленно катились по ухабистой дороге.
Но это не имело значения, потому что люди, которых он послал шпионить за Бастардом, вернулись с полезными для него новостями.
Англичанин поехал на запад.
— Вы уверены? — рявкнул граф.
— Мы следили за ним, милорд.
— Следили, как он делал что? — с подозрением спросил граф.
— Он пересчитал деньги, милорд, его люди сняли с себя доспехи, затем они уехали на запад. Все. Он сказал аббату, что пришлет законников, чтобы потребовать плату.
— Законников! — захохотал граф.
— Так сказал аббат и пообещал вашей светлости, что выскажется за вас в любом суде.
— Законники! — снова захохотал граф. — Тогда ссора не утрясется при нашей жизни.
Теперь он был в безопасности, и медленное передвижение не играло никакой роли.
Граф остановился в убогой деревеньке и потребовал вина, хлеба и сыра, он ни за что не заплатил, наградой крестьянам, по его искреннему убеждению, было само присутствие рядом с ним, и этого должно быть достаточно.
Поев, он постучал ножом для кастрации по прутьям клетки, в которой сидела его жена.
— Оставишь себе на память, Бертийя? — спросил он.
Бертийя не ответила. Ее горло саднило от рыданий, глаза покраснели и неотрывно смотрели на ржавый клинок.
— Я сбрею ваши волосы, мадам, — пообещал ей граф, — и заставлю ползти на коленях к алтарю и вымаливать прощение.
И Господь, возможно, простит вас, мадам, но я нет, и вы отправитесь в монастырь, когда я с вами закончу.
Вы будете драить их полы мадам, и стирать их рясы, пока не очиститесь от грехов, а потом сможете провести в сожалениях остаток своих жалких дней.
Она по-прежнему молчала, и граф, которому надоело, что он не может спровоцировать ее на протест, позвал своих людей, чтобы помогли ему забраться в седло.
Он снял доспехи, и теперь был одет в легкий сюрко, украшенный его эмблемой, а воины сложили свои доспехи на вьючных лошадей вместе с щитами и копьями.
Они ехали беззаботно, им никто не угрожал, и арбалетчики шли за вьючными лошадьми, нагруженными баулами с добычей.
Они следовали по дороге, которая вилась по холмам, между каштанами. У их стволов копались свиньи, и граф приказал убить парочку, потому что любил свинину. Туши бросили на клетку с графиней, так что кровь капала вниз, на ее изорванное платье.
К середине дня они приблизились к перевалу, который вел на земли графа. Это была возвышенность с тонкими соснами и массивными скалами, согласно легенде, много лет назад здесь была битва с сарацинами, и все они погибли.
Крестьяне приходили сюда, чтобы прочесть заклинания — практика, официально не одобрявшаяся ни графом, ни церковью, хотя когда Бертийя в первый раз сбежала со своим любовником, граф приходил к Перевалу Сарацинов и захоронил монету, постучал по высокой скале на вершине холма три раза, наложив таким образом заклятье на Вийона.
Он подумал, что это сработало, и Вийон теперь превратился в оскопленный кусок окровавленного и страдающего мяса, прикованного к вонючей телеге.
День угасал. Солнце стояло низко над холмами на западе, но остался еще час солнечного света, и этого было достаточно, чтобы заметить усталых солдат на перевале, откуда дорога шла прямо вниз, в Лабруйяд.
Колокола замка будут звонить о победе графа, наполняя спустившуюся темноту ликованием.
И именно тогда появилась первая стрела.
Бастард вел тридцать лучников и двадцать два латника на юг, пока остальные его силы двигались на запад с теми ранеными, которые могли ехать верхом.
Конь Бастарда устал, но они продолжали движение размеренным темпом по тропам, разведанным в те долгие дни, когда они ожидали атаку на Вийон.
Томас прочитал послание графа Нортгемптона на ходу. Прочитал его один раз, потом второй, и на его лице ничего не отразилось.
Воины наблюдали за ним, подозревая, что послание может повлиять на их судьбу, но Томас просто сложил пергамент и засунул его в кошель, висящий на перевязи.
— Он нас вызывает? — наконец спросил Сэм.
— Нет, — ответил Томас. — А с чего бы ему нас вызывать? Какая польза от тебя графу, Сэм?
— Совершенно никакой! — весело произнес Сэм. Он был рад, что граф не призвал Томаса обратно в Англию или, что было более вероятным, в Гасконь.
Граф Нортгемптон являлся ленным сеньором Томаса, его сюзереном, но граф был счастлив отпустить Томаса и его людей служить в качестве наемников. Он получал часть прибыли, и эта прибыль была весьма щедрой.
— Он говорит, что летом мы должны быть готовы присоединиться к армии принца, — сказал Томас.
— Мы понадобимся принцу Эдуарду, — отозвался Сэм.
— Возможно, если король Франции решит поиграть в игры, — заметил Томас. Он знал, что принц Уэльский опустошает юг Франции, и что король Иоанн не предпринимает ничего, чтобы помешать ему, но наверняка отправится туда, если принц устроит очередной набег кавалерии.
И это было большим искушением, подумал Томас, потому что французы были слабы. Король Шотландии, союзник Франции — пленник в лондонском Тауэре, и англичане находились в Нормандии, Бретани и Аквитании. Франция была похожа на большого оленя, загнанного сворой собак.
— И это все, о чем говорится в послании? — спросил Сэм.
— Нет, — ответил Томас, — но остальное — не твое дело, Сэм, — Томас пришпорил коня и сделал знак Женевьеве следовать за ним. Они въехали в лесок в поисках уединенного места.
Их сын Хью, ехавший на небольшом мерине, последовал за матерью, и Томас кивнул ему, чтобы показать, что мальчик может приблизиться.
— Помнишь того черного монаха, что приходил в Кастийон? — спросил Томас Женевьеву.
— Того, что ты выкинул из города?
— Он проповедовал всякую чепуху, — мрачно произнес Томас.
— И как называлась эта чепуха?
— Злоба, — сказал Томас, — магический меч, еще один Эскалибур, — он сплюнул.
— Почему ты вспомнил его именно сейчас?
Томас вздохнул.
— Потому что Билли услышал об этой проклятой штуке, — «Билли» был сюзереном Томаса, Уильямом Богуном, графом Нортгемтонским.
Томас протянул Женевьеве письмо.
— Похоже, очередной черный монах проповедовал в Карлайле, разглагольствуя о той же чепухе. Сокровище Семи рыцарей.
— А граф знает… — неуверенно начала Женевьева, а потом запнулась.
— Что я один из семи рыцарей, — некоторые называли их Семь темных рыцарей ада, и все они были мертвы, но живы были их потомки. Томас был одним из них.
— Значит, Билли хочет, чтобы мы нашли сокровище, — он усмехнулся, произнося последние три слова. — А когда найдем, мы должны доставить его принцу Уэльскому.
Женевьева нахмурилась, глядя на письмо. Оно, конечно же, было написано по-французски, на языке английской аристократии.
— Семь темных рыцарей владели им, — прочла она вслух, — и были прокляты. Тот, кто должен править нами, найдет его, и будет благословен.
— Все та же самая чепуха, — сказал Томас. — Похоже, что черные монахи вошли в азарт. Они распространяют эту историю повсюду.
— И где ты намерен его искать?
Томас хотел сказать, что нигде, что эта чепуха не стоит и мгновения их времени, но у Аббе Планшара, лучшего человека из тех, кого он когда-либо знал, христианина, который был действительно похож на Христа, а также являлся потомком одного из темных рыцарей, был старший брат.
— Есть место под названием Мутуме, — сказал Томас, — в Арманьяке. Не знаю, где еще можно искать.
— Не подведи нас в этом деле, — Женевьева прочитала последнюю строчку письма вслух.
— Билли сошел с ума, — весело произнес Томас.
— Но мы отправляемся в Арманьяк?
— Как только закончим здесь, — сказал Томас.
Потому что перед тем как найти сокровище, нужно было преподать урок графу Лабруйяду, что за жадность приходится платить.
Так что Бастард устроил засаду.
В Париже шел дождь. Затяжной дождь, превращающий грязь в сточных канавах в жижу и распространяющий ее вонь по узким улицам.
Попрошайки скорчились под нависающими домами, протягивая свои тощие руки ко всадникам, входящим гуськом через городские ворота.
Латников было двести — все крупные мужчины на рослых лошадях, всадники завернулись в шерстяные плащи, головы были защищены от дождя стальными шлемами.
Они оглядывались из-под шлемов, пока ехали под дождем, пораженные таким огромным городом, а парижане, укрывшиеся под выступающими верхними этажами, отметили, что эти люди выглядят дико и странно, как воины из кошмарного сна.
Многие носили бороды, а лица у всех были обветрены и покрыты шрамами сражений. Они были настоящими солдатами, не теми, что следовали за важным лордом и половину времени проводили в драках в окрестностях замка, а теми, кто пронес оружие сквозь снег, ветер и солнце, теми, кто скакал на покрытых шрамами лошадях и нес потрепанные щиты.
Они были людьми, что убивают за медный грош. С латниками скакал знаменосец, и на промокшем флаге красовалось большое красное сердце.
Позади двух сотен латников шли вьючные лошади, больше трех сотен, нагруженные баулами, копьями и доспехами. Оруженосцы и слуги, которые вели вьючных лошадей, были завернуты в одеяла, или так могло показаться зевакам.
Одеяние, похожее на грязную тряпку, было перекинуто через плечо, а затем обернуто и закреплено на поясе, слуги не носили штанов, хотя никто при виде этого не смеялся, потому что на поясе они носили и оружие — грубые длинные мечи с незамысловатыми рукоятями, либо зазубренные топоры или охотничьи ножи.
Это было оружие простых людей, но оружие, которое выглядело так, как будто часто использовалось. Со слугами шли женщины, одетые в той же варварской манере, с голыми ногами, покрасневшими и покрытыми грязью.
Их волосы были распущены, но ни один парижанин не осмелился насмехаться над ними, потому что эти косматые женщины были вооружены так же, как и их мужчины, и выглядели столь же опасными.
Всадники со своими слугами остановились около реки в центре города и разделились там на меньшие группы, каждая отправилась искать собственное пристанище, но одна группа, состоящая из полудюжины мужчин в сопровождении слуг, одетых лучше, чем другие, перешла по мосту на остров на Сене.
Они пробирались по узким переулкам, пока не подошли к позолоченной надвратной башне, где стоял на страже копьеносец в ливрее. Внутри был двор, конюшни, часовня и лестница, ведущая в королевский дворец, и всадников поприветствовали поклоном, забрали их лошадей и повели наверх по лестнице, а потом по коридорам в их покои.
Уильяму, лорду Дугласу, предводителю двухсот латников, предоставили комнату с видом на реку.
Окна были закрыты роговыми пластинами, но он откинул их, чтобы сырой воздух мог проникнуть внутрь, где в камине с вырезанным на нем гербом Франции горел огонь.
Лорд Дуглас стоял подле очага, пока слуги принесли постель, вино, еду и привели трех женщин.
— Вы можете выбрать, милорд, — сказал управляющий.
— Я возьму всех троих, — сказал Дуглас.
— Мудрый выбор, милорд, — отозвался управляющий, поклонившись, — желает ли ваша светлость чего-нибудь еще?
— Мой племянник здесь?
— Да, милорд.
— Тогда я желаю его видеть.
— Его к вам пришлют, — сказал управляющий, — а его величество примет вас за ужином.
— Скажи ему, что я буду счастлив с ним увидеться, — без всякого выражения произнес Дуглас. Уильяму, лорду Дугласу, было двадцать восемь лет, а выглядел он на все сорок.
У него была подстриженная каштановая борода, лицо в шрамах от дюжины стычек и глаза, холодные, как зимнее небо.
Он прекрасно говорил по-французски, потому что в детстве провел много времени во Франции, изучая, как сражались французские рыцари, и оттачивая свое мастерство владения мечом и копьем, но уже десять лет жил дома, в Шотландии, где стал главой клана Дугласов и влиятельным членом шотландского совета.
Он был противником перемирия с Англией, но остальная часть совета настаивала на нем, так что лорд Дуглас привел своих самых свирепых воинов во Францию.
Если они не могли драться с англичанами дома, он натравит их на старого врага во Франции.
— Разденьтесь, — велел он трем девушкам. На мгновение они остолбенели, но мрачное выражение лица Дугласа убедило их подчиниться.
Все трое подумали, что у него приятная наружность, он высок и мускулист, но у него было лицо воина, жесткое, как клинок, и безжалостное. Ночь обещала быть длинной.
Девушки разделись к тому моменту, как прибыл племянник Дугласа. Он был ненамного моложе дяди, с широким и приветливым лицом, и носил бархатную безрукавку с золотой вышивкой и голубые обтягивающие чулки, заправленные в мягкие кожаные сапоги с золотыми кисточками.
— Что за чертовщину ты на себя нацепил? — спросил Дуглас.
Юноша дернул за край своей безрукавки.
— В Париже все это носят.
— Боже правый, Робби, ты выглядишь, как эдинбургская шлюха. Что ты думаешь об этих трех?
Сир Роберт Дуглас повернулся и осмотрел троих девушек.
— Мне нравится та, что посередине, — объявил он.
— Боже мой, она такая тощая, что ее можно вместо иголки использовать. Мне нравятся девицы из плоти и крови. Так что решил король?
— Подождать, когда что-нибудь произойдет.
— Господи Иисусе, — снова сказал Дуглас и, подойдя к окну, уставился на реку, покрытую рябью дождя.
От медленных вод реки исходил запах отбросов.
— Он знает, чем это грозит?
— Я говорил ему — ответил Робби. Робби послали в Париж, чтобы обсудить условия с королем Иоанном, и он договорился, что воины его дяди будут оплачены и вооружены французским королем. Теперь воины прибыли, и лорд Дуглас был готов спустить их с поводка.
Английские войска стояли во Фландрии, Бретани и Гаскони, принц Уэльский разорял южную Францию​​, и Дуглас искал возможность убить нескольких ублюдков. — англичан он ненавидел.
— Он знает, что мальчишка Эдуард в следующем году скорее всего ударит на север? — спросил Дуглас. Мальчишкой он называл принца Уэльского.
— Я говорил ему.
— И он бездельничает?
— Бездельничает, — подтвердил Робби. — Он любит пиры, музыку и развлечения. Военное дело не про него.
— Значит, мы вставим стержень в безвольного ублюдка, а?
За последние годы Шотландию не постигало ничего кроме несчастий. Пришла чума и опустошила долины, а почти за десять лет до этого, в Дареме, шотландская армия потерпела поражение, и король Шотландии попал в плен к ненавистным англичанам.
Король Давид — пленник в лондонском Тауэре, а шотландцам, чтобы получить его обратно, требовалось собрать выкуп настолько огромный, что он надолго вверг бы королевство в нищету.
Но лорд Дуглас считал, что короля можно вернуть и другим путем — военным, и это было основной причиной, по которой он привел своих людей во Францию.
Весной принц Уэльский, вероятно, выведет еще одну армию из Гаскони, и эта армия будет делать то, что всегда делали английские армии — насиловать и жечь, грабить и разрушать. Целью этого набега было вынудить французов выставить против англичан армию, а затем грозные английские лучники сделают свое дело, и Франция потерпит еще одно поражение.
Ее знать попадет в плен, а Англия от выкупов станет еще богаче.
Но лорд Дуглас знал, как победить лучников, и это был дар, который он принес во Францию​​, и если он сможет убедить французского короля противостоять мальчишке Эдуарду, то есть шанс одержать великую победу, а при этой победе он планировал захватить в плен принца.
Он будет держать принца ради выкупа, равного выкупу за короля Шотландии. Но это все возможно, подумал он, если только король Франции будет сражаться.
— А ты, Робби, будешь сражаться?
— Я дал клятву, — покраснел он.
— К черту твою проклятую клятву!
— Я дал клятву, — настаивал Робби. Он оказался в плену у англичан, но был освобожден, и условием выкупа являлось обещание никогда больше не сражаться с англичанами.
Обещание было дано, а выкуп заплачен его другом Томасом из Хуктона, и в течение восьми лет Робби держал обещание, но теперь дядя подталкивал его нарушить клятву.
— Какими деньгами ты располагаешь, мой мальчик?
— Теми, что ты дал мне, дядя.
— У тебя что-нибудь осталось? — Дуглас подождал, видя робость племянника. — Итак, ты их все проиграл?
— Да.
— В долгах?
Робби кивнул.
— Если хочешь еще денег, мальчик мой, сражайся. Сорви с себя этот наряд шлюхи и надень кольчугу. Ради всего святого, Робби, ты отличный воин, ты мне нужен. У тебя что, нет гордости?
— Я дал клятву, — упрямо повторил Робби.
— Так верни проклятую клятву обратно. Или становись нищим. Смотри, мне все равно. Теперь возьми эту тощую сучку и докажи, что ты мужчина, увидимся за ужином.
На котором лорд Дуглас попытается сделать из короля Франции мужчину.
Лучники зашли в лес. Лошадей, охраняемых двумя стражниками, привязали в ста ярдах, а лучники поспешили к опушке и, когда первые всадники беспорядочной колонны графа Лабруйяда находились уже меньше, чем в ста ярдах, выпустили стрелы.
Эллекены разбогатели на двух вещах. Первая — их предводитель, Томас Хуктон, который был хорошим солдатом, гибко мыслящим и умным в бою, но на юге Франции было много людей, которые могли бы посоперничать в сообразительности с Бастардом.
Чего они не могли, так это обойти второе преимущество эллекенов — английский боевой лук, и именно это сделало Томаса и его людей богатыми.
Простая вещь. Тисовая жердь, немного выше человеческого роста и предпочтительно срезанная в средиземноморских землях.
Лучник брал жердь и стесывал лишнее, сохраняя твердую сердцевину с одной стороны и пружинистую заболонь — с другой, красил, чтобы удержать влагу, надевал на оба конца навершия из оленьих рогов, на которые крепилась тетива, сотканная из конопляных волокон.
Некоторые лучники любили добавлять в тетиву пряди волос своих женщин, утверждая, что это предотвращает от разрыва, но Томас за двенадцать лет сражений не нашел никакой разницы.
Тетива трепалась там, где соприкасалась со стрелой. Таков был боевой лук.
Крестьянское оружие из тиса, конопли и рога стреляло стрелами, сделанными из ясеня, граба или березы, с наконечниками из стали и оперением из крыла гуся, и всегда из одного крыла, чтобы перья изгибались в одном направлении.
Боевой лук был дешевым и смертоносным. Брат Майкл не был слабаком, но не мог оттянуть тетиву больше, чем на ширину ладони, а лучники Томаса оттягивали ее до уха и делали так шестнадцать или семнадцать раз в минуту.
У них были стальные мускулы. Бугры мышц на спине, широкая грудь, сильные руки — без мускулов лук был бесполезен.
Любой мог выстрелить из арбалета, и хороший арбалет бил дальше тисового лука, но стоил в сто раз больше, а перезаряжался в пять раз дольше, и пока арбалетчик отводил храповик, чтобы снова натянуть тетиву, английский лучник сокращал дистанцию и выпускал полдюжины стрел.
Этими мускулистыми лучниками были англичане и валлийцы, и они начинали тренироваться еще детьми, как сейчас тренировался Хью, сын Томаса. У него был небольшой лук, и отец требовал выпускать в день по три сотни стрел.
Он должен стрелять, стрелять и стрелять, до тех пор, пока больше не будет задумываться о том, куда полетит стрела, а начнет просто выпускать их, зная, что стрела полетит туда, куда он хочет, и каждый день мышцы будут расти, пока через десять лет Хью не будет готов стоять в строю лучников и выпускать смерть с гусиными перьями из большого боевого лука.
У Томаса на опушке леса было тридцать лучников, и за первые полминуты они выпустили более ста пятидесяти стрел. Это была уже не война, а бойня.
Стрела пробивает кольчугу с двухсот шагов, но никто из людей графа Лабруйяда не был в кольчуге и не нес щит — все это было погружено на вьючных лошадей.
Большинство воинов носили кожаные куртки, но все без исключения сняли тяжелые кольчуги и железные доспехи, и стрелы врезались в них, раня людей и лошадей, мгновенно внеся хаос.
Арбалетчики графа шли пешком и намного отстали от всадников, в любом случае, им мешали тюки с награбленным.
Им было нужно несколько минут для подготовки к бою, но Томас не дал ни минуты. После того как стрелы были выпущены в последний раз по ржущим от боли лошадям и падающим всадникам, Томас повел двадцать два латника из леса во фланг воинам графа.
Люди Томаса сидели на боевых конях, огромных жеребцах, способных выдержать вес воина, его доспехов и оружия.
У них не было копий, слишком тяжелых и могущих замедлить их на марше, вместо этого они обнажили мечи или взяли в руки топоры и булавы.
У многих были щиты с черной эмблемой Бастарда, а Томас, как только всадники выехали из-под прикрытия деревьев, развернул строй в сторону врага и резко опустил меч как сигнал к атаке.
Они понеслись рысью вперед, нога к ноге. Луг был усеян камнями, и строй разделился, а потом снова собрался вместе. Всадники были в кольчугах.
Некоторые добавили доспехи, нагрудники или наплечные пластины, и все носили бацинеты — простые шлемы, не закрывающие лицо и дающие хороший обзор в бою. А стрелы продолжали падать.
Некоторые всадники графа пытались сбежать, дергая поводья, чтобы повернуть обратно на север, но мечущиеся раненные лошади мешали им, и они видели черный строй латников-эллекенов, приближавшийся с фланга, и некоторые в отчаянии волочили свои мечи.
Несколько все же прорвались и помчались обратно в сторону северного леса, где находились арбалетчики, а другая группа собрались вокруг своего господина, графа, в чьем бедре торчала стрела, несмотря на приказ Томаса его не убивать.
— Мертвец не сможет заплатить свои долги, — пояснил Томас, — поэтому застрелите кого-нибудь другого, но убедитесь, что Лабруйяд жив.
Граф пытался повернуть коня, но его вес был слишком велик, а лошадь ранена, и повернуть он не смог, а затем эллекены пустили лошадей в карьер, опустив мечи в положение для выпада, и дождь стрел прекратился.
Лучники прекратили стрельбу из опасения попасть в своих же всадников, затем отбросили луки, вытащили мечи и побежали, чтобы присоединиться к бойне, когда латники уже врезались в противника.
Мечи, попавшие в цель, звучали, как топор мясника, разделывающего тушу. Мужчины кричали. Некоторые бросали мечи и поднимали руки, молча принимая поражение.
Томас был не настолько ловок верхом, как с луком, и его выпад отразили мечом. Он пронесся мимо противника и ударил ​​клинком назад, но кожаная одежда отразила удар, затем рубанул вперед — прямо по рыжей голове.
Противник упал, вывалившись из седла, а эллекен развернулся и возвращался, чтобы прикончить врага. Всадник в черной шляпе с плюмажем из длинных белых перьев сделал выпад мечом Томасу в живот.
Лезвие скользнуло по кольчуге, и Томас с яростью вернул удар, рассекая мечом лицо, тогда как Арнальд, один из гасконцев-эллекенов, пронзил мечом его позвоночник.
Всадник графа издал пронзительный крик, непроизвольно дергаясь, из разрубленного лица лилась кровь. Он уронил меч, и Арнальд снова вонзил меч, после чего тот медленно упал на бок.
Лучник схватил за узду его лошадь. Умирающий был последним, кто оказал сопротивление. Людей графа застигли врасплох, им пришлось драться в неравном бою против воинов в доспехах, чья жизнь прошла в битвах, и в несколько мгновений сражение было кончено.
С дюжину людей графа бежало, остальные были мертвы либо в плену, пленником был и сам граф.
— Лучники! — крикнул Томас. — Луки! — они должны были наблюдать за северным лесом на случай, если арбалетчики захотят сражаться, в чем Томас сомневался, поскольку их лорд был захвачен.
Дюжина лучников собирала стрелы, вырезая их из мертвых и раненых лошадей, подбирая с земли и наполняя свои колчаны.
Пленных согнали в одну сторону и разоружили, в то время как Томас направил коня туда, где на траве лежал раненный граф.
— Милорд, — поприветствовал он его, — ты должен мне денег.
— Тебе заплатили, — заревел граф.
— Сэм, — позвал лучника Томас, — если его светлость будет со мной спорить, можешь нафаршировать его стрелами. Он говорил по-французски, который Сэм понимал, и лучник положил стрелу на тетиву и радостно ухмыльнулся графу.
— Милорд, — снова сказал Томас, — ты должен мне.
— Ты мог бы обратиться в суд, — сказал Лабруйяд.
— Обратиться в суд? Спорить? Препираться? Затягивать? Почему я должен позволить колдовать твоим законникам? — Томас покачал головой. — Где генуаны, что ты забрал из Павиля?
Граф подумывал заявить, что монеты все еще находились в замке Вийон, но лучник наполовину натянул тетиву, а лицо Бастарда был безжалостно, поэтому граф неохотно сказал правду.
— Они в Лабруйяде.
— Тогда отправь одного из своих латников в Лабруйяд, — вежливо велел Томас, — с приказом, чтобы деньги доставили сюда. И когда это произойдет, милорд, мы отпустим тебя.
— Отпустите меня? — удивился граф.
— А какой мне от тебя прок? — спросил Томас. — Понадобится много месяцев, чтобы собрать за тебя выкуп, милорд, а за эти годы ты проешь больше, чем даст твой выкуп.
— Поэтому я отпущу тебя. А теперь, милорд, когда ты послал за деньгами, позволь моим людям вытащить эту стрелу из бедра?
Из числа пленных отобрали латника, дали ему лошадь и отправили на юг с сообщением. Затем Томас позвал брата Майкла.
— Знаешь, как доставать стрелу из плоти?
Молодой монах встревоженно посмотрел.
— Нет, сир.
— Тогда смотри, как Сэм делает это, и сможешь научиться.
— Не хочу учиться, — выпалил брат Майкл, а потом смутился.
— Не хочешь учиться?
— Не люблю медицину, — признался монах, — но аббат настаивал.
— А чего же ты хочешь? — спросил Томас.
Майкл смутился и предположил:
— Служить Богу?
— Тогда служи ему, научившись извлекать стрелы, — сказал Томас.
— Лучше надейся, что это шило, — бодро сказал Сэм графу. — Будет больно в любом случае, но шило я могу извлечь в мгновение ока. Если же это стрела для лошадей, придется вырезать наконечник. Готов?
— Шило? — неуверенно переспросил граф. Сэм говорил по-английски, но граф наполовину понял.
Сэм извлек две стрелы из своего мешка. У одной был длинный узкий наконечник без насечек.
— Шило, милорд, предназначено для пробивания брони.
Он постучал по второй стреле с зазубренным треугольным наконечником.
— Стрела для лошадей, — сказал он и извлек короткий нож из-за пояса. — Не займет и секунды. Ты готов?
— Меня будет лечить мой собственный врач! — закричал граф на Томаса.
— Как угодно, милорд, — сказал Томас. — Сэм! Отрежь древко и перевяжи графа.
Граф вскрикнул, когда вырезали стрелу. Томас отъехал, направляясь к повозке, где лежал владелец Вийона. Голый и окровавленный человек лежал, свернувшись клубком.
Томас спешился, привязал лошадь и позвал Вийона. Граф не шевельнулся. Томас влез в повозку, перевернул его и увидел, что тот мертв.
В повозке было достаточно свернувшейся крови, чтобы заполнить пару ведер, и спрыгнув, Томас поморщился и вытер сапоги о пожухшую траву, перед тем как подойти к клетке, откуда графиня Бертийя наблюдала за ним с широко открытыми глазами.
— Лорд Вийон мертв, — сказал Томас.
— Почему ты не убил лорда Лабруйяда? — спросила она, кивнув головой в сторону мужа.
— Я не убиваю людей за то, что они должны мне деньги, — ответил Томас, — только за отказ вернуть их. Он вынул меч и использовал его, чтобы вскрыть хилый замок на двери клетки, потом протянул руку, чтобы помочь графине спрыгнуть на траву.
— Твой муж, — сказал он, — скоро будет свободен. И ты тоже, миледи.
— Я не пойду с ним! — сказала он дерзко. Она подошла к графу, лежащему на траве. — Он может спать со свиньями, — она указала на две туши, валяющиеся на клетке, — и не поймет разницы.
Граф попытался встать на ноги, чтобы ударить жену, но Сэм, перевязывающий его рану куском материи, вырванной из одежды трупа, резко дернул полотно, так что граф снова завизжал от боли.
— Извините, милорд, — сказал Сэм. — Просто лежите спокойно, это займет совсем немного времени.
Графиня плюнула в него и отошла.
— Приведи сюда эту сучку! — заорал граф.
Графиня продолжала двигаться, прижимая разорванное платье к груди. Женевьева дотронулась до ее плеча, что-то сказала, а потом приблизилась к Томасу.
— Что ты будешь с ней делать?
— Она не моя, чтобы что-то с ней делать, — ответил Томас, — но она не может поехать с нами.
— Почему? — просила Женевьева.
— Когда мы уедем отсюда, то отправимся в Мутуме. Там, возможно, нам придется прокладывать себе путь силой. Мы не можем брать лишние рты, которые будут нас тормозить.
Женевьева коротко улыбнулась, потом взглянула на арбалетчиков, сидящих у края северного леса. Ни у одного не было оружия, они просто наблюдали за унижением своего господина.
— Твоя душа ожесточилась, Томас, — тихо произнесла она.
— Я солдат.
— Ты был солдатом, когда я тебя встретила, а я была пленницей, обвиненной в ереси, отлученной от церкви, приговоренной к смерти, но ты забрал меня. Кем я была, если не лишним ртом?
— Она принесет проблемы, — раздраженно заметил Томас.
— А я их не приносила?
— Но что мы будем с ней делать?
— Увезем ее отсюда.
— Откуда?
— От этого мужа-борова, — сказала Женевьева, — от будущего в монастыре? От вцепившихся в нее когтей иссохших монахинь, завидующих ее красоте? Она должна сделать то же, что и я. Найти свое будущее.
— Ее будущее в том, — заметил Томас, — чтобы учинять ссоры среди мужчин.
— И хорошо, потому что мужчины причиняют женщинам достаточно неприятностей. Я защищу ее.
— Боже ты мой, — раздраженно воскликнул Томас, а потом повернулся к Бертийе. Она была, как он подумал, редкой красавицей. Его воины уставились на нее с нескрываемым желанием, и он не мог их винить. Мужчины готовы умереть за женщину, которая выглядит как Бертийя.
Брат Майкл нашел плащ, свернутый у задней луки седла графа, вытащил его, отнес ей и предложил прикрыть разорванное платье.
Она что-то ему сказала, и молодой монах покраснел, как облака на западе.
— Похоже, — заметил Томас, — что у нее уже есть защитник.
— У меня это получится лучше, — сказала Женевьева, подошла к лошади графа и дотянулась до покрытого кровью ножа для кастрации, свисающего с луки седла. Она направилась к графу, которого передернуло при виде клинка.
Он напряженно смотрел на женщину в серебристой кольчуге, которая глядела на него с презрением.
— Твоя жена поедет с нами, — сказала ему Женевьева, — и если ты предпримешь попытку вернуть ее, я лично тебе кое-что отрежу.
Я буду резать тебя медленно и заставлю визжать как свинью, потому что ты свинья и есть, — она плюнула на него и отошла в сторону.
Еще один враг, подумал Томас.
Генуаны прибыли, когда сумерки сгустились и превратились в ночь. Монеты были нагружены на двух вьючных лошадей, и как только Томас убедился, что все деньги на месте, он подошел к графу.
— Я заберу все монеты, милорд, и плохие, и хорошие. Ты заплатишь мне дважды, второй раз — за беспокойство, которое причинил сегодня.
— Я убью тебя, — сказал граф.
— Было приятно служить тебе, милорд, — сказал Томас. Он вскочил в седло, а потом повел своих людей и всех захваченных лошадей на запад.
На темнеющем небе замерцали первые звезды. Внезапно похолодало, потому что поднялся северный ветер, предвестник зимы.
А когда придет весна, подумал Томас, будет еще одна война. Но сначала он должен отправиться в Арманьяк.
Так что Эллекены поскакали на север.

Глава третья

Брату Фердинанду было бы довольно легко украсть лошадь. Армия принца Уэльского оставила своих лошадей за пределами Каркассона, и те несколько человек, что их охраняли, устали и изнывали от скуки.
Боевые кони, эти огромные лошади, на которых ездили латники, охранялись лучше, но лошади лучников находились в загоне, и черный монах мог бы взять хоть дюжину, но одинокий человек на лошади очень заметен и является мишенью для бандитов, а брат Фердинанд не осмелился рисковать потерей Злобы, так что он предпочел идти пешком.
Ему понадобилось семь дней, чтобы добраться до дома. Некоторое время он ехал вместе с торговцами, нанявшими для охраны товаров дюжину латников, но через четыре дня они свернули на юг, в Монпелье, а брат Фердинанд двинулся на север.
Один из торговцев спросил его, почему он несет Злобу, и монах просто пожал плечами.
— Это всего лишь старый клинок, — сказал он, — из него можно сделать хорошую косу.
— Выглядит так, как будто и масло не разрежет, — заметил торговец, — тебе лучше его переплавить.
— Может, так и сделаю.
По дороге он слышал новости, хотя рассказы таких путешественников всегда были ненадежны. Они говорили, что неистовствующая английская армия сожгла Нарбонну и Вильфранш, а другие сказали, что пала даже Тулуза.
Торговцы жаловались, что набеги англичан были способом подорвать могущество страны, задавить лордов налогами, сжечь их мельницы, разорить виноградники, стереть с лица земли города, и эта армия-разрушитель могла быть остановлена только другой армией, хотя король Франции по-прежнему находился на севере, далеко отсюда, а принц Уэльский устраивал волнения на юге.
— Королю Иоанну следовало бы явиться сюда, — сказал один из торговцев, — и убить этого английского князька, или у него не останется Франции, которой он смог бы править.
Брат Фердинанд промолчал. Сухопарый, суровый и загадочный, он вызывал беспокойство у других путешественников, хотя попутчики были благодарны за отсутствие проповедей.
Черные монахи были орденом проповедников, они бродили по миру, оставаясь нищими, и взывали к благочестию, и когда торговцы повернули на юг, то дали ему денег, которые, как подозревал брат Фердинанд, являлись платой за его молчание.
Он принял этот дар, благословил дарителей и пошел в одиночестве на север.
Он держался лесистой местности, чтобы избежать встреч с незнакомцами, поскольку знал, что некоторые налетчики, бандиты и наемники даже не задумываясь ограбят монаха.
Он подумал, что мир стал злом, и молился, чтобы Господь защитил его, и тот ответил на молитвы, потому что монаху не встретились ни бандиты, ни враги, и поздно вечером во вторник он пришел в Агу, деревню, лежащую к югу от холмов, где находилась башня. Он вошел в таверну и услышал новости.
Лорд Мутуме был мертв. Его посетил священник в сопровождении латников, а когда тот уехал, сир Мутуме был мертв.
Теперь его похоронили, а латники остались в башне, пока не приехали какие-то англичане, и был бой, и англичане убили троих людей священника, а остальные сбежали.
— А англичане все еще там?
— Тоже уехали.
На следующий день брат Фердинанд отправился к башне, где обнаружил домоправительницу сира Мутуме, словоохотливую женщину, вставшую на колени, чтобы получить благословение от монаха, но она не могла прекратить болтовню, даже получив его.
Она рассказала о визите священника.
— Он был так груб!
А когда священник отправился восвояси, люди, которых он оставил, обыскали башню и деревню.
— Они вели себя как животные, — сказала она. — Французы! Но просто звери! Потом пришли англичане.
Она сказала, что англичане носили эмблемы со странным животным, держащим кубок.
— Эллекен, — сказал брат Фердинанд.
— Эллекен?
— Это имя, которым они гордятся. Люди должны страдать за такую гордыню.
— Аминь.
— Но Эллекены не убивали сира Мутуме? — спросил монах.
— К их прибытию его уже кремировали, — она перекрестилась. — Нет, его убили французы. Они приехали из Авиньона.
— Из Авиньона!
— Священник приехал оттуда. Его звали отец Каладрий, — она перекрестилась. — У него были зеленые глаза, и мне он не понравился. Сира ослепили! Священник выколол ему глаза!
— О Господи, — тихо сказал брат Фердинанд. — Откуда ты знаешь, что они приехали из Авиньона?
— Они так сказали! Люди, которых он здесь оставил, так нам сказали. Говорили, что если мы не дадим им то, что они хотят, то все будем прокляты самим Папой!
Она молчала достаточно долго, чтобы успеть перекреститься и вздохнуть.
— Англичане тоже задавали вопросы. Мне не понравился их предводитель. Одна рука у него была похожа на лапу дьявола, как коготь.
Он был вежлив, — неохотно признала она, — но тверд. Судя по его руке, он само зло!
Брат Фердинанд знал, насколько старая женщина суеверна. Она была хорошим человеком, но видела знамения в облаках, в цветах, в собаках и в дыме, в общем, в чем угодно.
— Они спрашивали обо мне?
— Нет.
— Хорошо.
Монах нашел прибежище в Мутуме. Он стал слишком стар, чтобы бродить по дорогам Франции и полагаться на доброту незнакомцев в поисках постели и пищи, и в прошлом году пришел в башню, где старик пригласил его остаться.
Они разговаривали, вместе обедали, играли в шахматы, и граф рассказал брату Фердинанду все древние истории про темных рыцарей.
— Думаю, англичане вернутся, — произнес монах, — а, возможно, и французы тоже.
— Зачем?
— Чтобы кое-что найти, — сказал он.
— Они искали! Они даже перекопали свежие могилы, но ничего не нашли. Англичане отправились в Авиньон.
— Откуда ты это знаешь?
— Так они сказали. Что они отправятся за отцом Каладрием в Авиньон, — она снова перекрестилась. — Что нужно было здесь священнику из Авиньона? Почему англичане пришли в Мутуме?
— Из-за этого, — сказал брат Фердинанд, показывая ей старый клинок.
— Если это то, чего они хотят, — презрительно заметила она, — так отдай им его.
Граф Мутуме, опасаясь, что английские налетчики разграбят могилы Каркассона, упросил монаха спасти Злобу.
Брат Фердинанд подозревал, что старик на самом деле хотел сам прикоснуться к мечу, увидеть эту чудотворную вещь, которую охраняли его предки, реликвию, обладающую такой силой, что она могла отправить душу человека прямо на небеса, и именно такой была мольба старика, так что брат Фердинад согласился.
Он спас Злобу, но его собратья-монахи проповедовали, что меч является ключом к раю, и во всем христианском мире люди вожделели его.
Почему они так говорили? Он подозревал, что должен винить себя. После того, как граф рассказал ему легенду о Злобе, монах, исполненный чувства долга, пошел в Авиньон и пересказал эту историю главе своего ордена, а тот, достойный человек, улыбнулся, а потом сказал, что тысячи таких легенд рассказываются каждый год, и ни в одной из них не содержится и доли правды.
— Помнишь, десять лет назад, — спросил глава ордена, — когда пришла чума? И как весь христианский мир поверил, что найден Грааль?
А что было до того? Ах да, копье Святого Георгия! И это тоже оказалось чепухой, но спасибо, брат, что поделился со мной.
Он отослал брата Фердинанда прочь, благословив его, но, возможно, глава ордена рассказал кому-нибудь про реликвию? И теперь благодаря черным монахам слухи расползлись по Европе.
— Тот, кто должен править нами, найдет его, и будет благословен, — сказал монах.
— Что это значит? — спросила женщина.
— Это значит, что некоторые сходят с ума в поисках Господа, — объяснил брат Фердинанд, — это значит, что каждый человек, жаждущий власти, ищет знака от Господа.
Старуха нахмурилась, не понимая, о чем речь, но полагала, что брат Фердинанд странноват.
— Мир сошел с ума, — сказала она, уцепившись за это слово. — Говорят, что английские демоны сожгли половину Франции! Где же король?
— Когда придут англичане, — произнес брат Фердинанд, — или кто-либо еще, скажи им, что я отправился на юг.
— Ты уходишь?
— Здесь для меня небезопасно. Возможно, я вернусь, когда закончится это безумие, но сейчас я направлюсь к высоким холмам Испании. Там я укроюсь.
— В Испанию! Там живут демоны!
— Я уйду в холмы, — успокоил ее брат Фердинанд, — это близко к ангелам.
И на следующее утро он направился на юг, и только когда деревня скрылась из вида и он удостоверился, что никто за ним не наблюдает, то повернул на север. Ему предстояло долгое путешествие, а в руках было сокровище, которое нужно было защитить.
Он вернет Злобу ее настоящему владельцу. Он пойдет в Пуату.
Человек небольшого роста, смуглый, с хмурым взглядом и забрызганной краской копной черных волос сидел на высоких козлах и наносил кистью коричневую краску на сводчатый потолок. Он сказал что-то на языке, которого Томас не понимал.
— Ты говоришь по-французски? — спросил Томас.
— Нам всем здесь приходится говорить по-французски, — ответил художник, переходя на этот язык, на котором он говорил с отвратительным акцентом, — конечно, мы прекрасно говорим на проклятом французском. Ты пришел, чтобы дать мне совет?
— О чем?
— О фреске, конечно, проклятый идиот. Тебе не нравится цвет облаков? Бедра Пресвятой Девы слишком широки? Головы ангелов слишком малы?
Вот что мне сказали вчера, — он показал своей кистью на потолок, где летающие ангелы трубили в горны в честь Пресвятой Девы, — их головы слишком маленькие, так они сказали, но откуда они смотрели?
С верхней ступени одной из моих лестниц! С пола они выглядят превосходно. Конечно, они превосходны. Я нарисовал их. Я и Пресвятую Деву нарисовал, — он злобно ткнул кистью в потолок, — а проклятые доминиканцы сказали мне, что это ересь.
Ересь! Обнажить у Пресвятой Девы пальцы на ногах? Боже святый, в Сиене я нарисовал ее с голыми титьками, но там никто не угрожал меня сжечь, — он снова ткнул кистью, потом отклонился.
— Прости, дорогая, — он разговаривал с нарисованной на потолке Марией, — тебе не разрешено иметь грудь, а теперь ты потеряла еще и пальцы на ногах, но они вернутся.
— Они вернутся? — спросил Томас.
— Штукатурка высохла, — рявкнул художник, как будто ответ был совершенно очевиден, — а если ты рисуешь на сухой штукатурке, то краска начнет отшелушиваться, как короста со шлюхи.
Это займет несколько лет, но еретические пальцы вернутся, а доминиканцы этого не знают, потому что они треклятые идиоты.
Он перешел на свой родной итальянский, выкрикивая оскорбления своим двум помощникам, использующим огромную толокушку для замешивания свежей штукатурки в бочке.
— Они тоже идиоты, — добавил он Томасу.
— Ты должен рисовать по влажной штукатурке? — спросил Томас.
— Ты пришел за уроком по рисованию? Тогда придется чертовски хорошо мне заплатить. Кто ты такой?
— Меня зовут д'Эвек, — сказал Томас. — Он не хотел, чтобы в Авиньоне узнали его настоящее имя. У него было достаточно врагов в церковных кругах, а Авиньон являлся домом Папы, что означало, что город был наводнен священниками и монахами.
Он приехал сюда, потому что неприятная женщина в Мутуме заверила, что загадочный отец Каладрий пришел из Авиньона, но теперь у Томаса появилось нехорошее предчувствие, что он зря потратит время.
Он расспросил дюжину священников, знакомы ли они с отцом Каладрием, и никто не знал это имя, но также никто не узнал и Томаса или не был в курсе, что его отлучили от церкви.
Теперь он стал еретиком и находился вне церковной благодати, стал человеком, на которого охотились, которого нужно сжечь, но все же он не мог отказаться от посещения огромной крепости-дворца Папы.
В Риме тоже был Папа, из-за церковного раскола, но власть находилась в Авиньоне, и Томас был поражен богатством необъятного здания.
— По голосу, — сказал художник, — могу судить, что ты норманн. Или, может быть, англичанин, а?
— Норманн, — ответил Томас.
— И что норманн делает так далеко от дома?
— Хочу увидеть его святейшество.
— Конечно, черт возьми. Но что ты делаешь здесь? В зале подъемной решетки?
Зал подъемной решетки являлся помещением в папском дворце, открытым для широкой публики, и когда-то в нем находился механизм, опускающий решетку дворцовых ворот, хотя лебедки и блоки давно уже вынесли, так что, очевидно, комната должна была превратиться в очередную часовню.
Томас поколебался, прежде чем ответить.
— В этом углу, — художник сделал жест кистью, — есть дыра под изображением Святого Иосифа, это оттуда внутрь проникают крысы, так что сделай мне одолжение, прогони парочку этих ублюдков.
Так значит, ты хочешь увидеть его святейшество? Отпущение грехов? Пропуск на небеса? Один из хористов?
— Просто благословение, — сказал Томас.
— Ты просишь такую малость, норманн. Проси больше, тогда, может, получишь малость. Иначе можешь не получить ничего. Этот Папа не поддается на взятки.
Художник пробрался с лесов вниз, погримасничал, глядя на проделанную только что работу, потом подошел к столу, заставленному небольшими горшками с драгоценными красками.
— Хорошо, что ты не англичанин! Его святейшество не любит англичан.
Томас подтянул штаны.
— Не любит?
— Нет, — сказал художник. — Откуда я знаю? Потому что я всё знаю. Я рисую, и они не обращают на меня внимания, потому что не видят!
Я Джакомо на строительных лесах, и они разговаривают подо мной. Не здесь, — он сплюнул, как будто помещение, которое он расписывал, не стоило этих усилий, — но я рисую и ангелов с голыми титьками в палате конклава, именно там они и разговаривают.
Болтают, болтают и болтают! Как пташки, щебечут сомкнув головы, а Джакомо занят тем, что прячет титьки, стоя на лесах, так что они забывают, что я там.
— И что же говорит его святейшество об англичанах?
— Хочешь, чтобы я поделился своими знаниями? Плати.
— Хочешь, чтобы я плеснул краской на твой потолок?
Джакомо захохотал.
— Я слышал, норманн, что его святейшество хочет, чтобы французы победили англичан. Здесь сейчас три французских кардинала, все беспрерывно ему жалуются, но он не нуждается в поддержке.
Ему сказали, что Бургундия должна драться на стороне Франции. Он послал гонцов в Тулузу, в Прованс, в Дофин, даже в Гасконь, убеждая людей, что их долг — сопротивляться англичанам.
Его святейшество — француз, помни об этом. Он хочет, чтобы Франция снова стала сильной, достаточно сильной, чтобы платить церкви соответствующие налоги. Англичане здесь непопулярны, — он помедлил, скосив взгляд на Томаса, — так что хорошо, что ты не англичанин, да?
— Хорошо, — согласился Томас.
— Его святейшество может проклясть всех англичан, — хихикнул Джакомо. Он снова взобрался на леса, разговаривая на ходу. — Шотландцы послали своих людей, чтобы драться за Францию, и Папа очень доволен! Он говорит, что шотландцы — верные сыны церкви, но хочет, чтобы англичане, — он умолк, чтобы сделать мазок кистью, — были наказаны. Так ты проделал такой путь только ради благословения?
Томас прошел до конца помещения, где на стене была выцветшая старая роспись.
— Ради благословения, — сказал он, — и чтобы найти одного человека.
— А! Кого?
— Отца Каладрия.
— Каладрия! — Джакомо покачал головой. — Я знаю отца Каллэ, но не Каладрия.
— Ты из Италии? — спросил Томас.
— Милостию Господа я из Корболы, а это венецианский город, — сказал Джакомо, потом проворно спустился с лесов и подошел к столу, где вытер руки тряпкой.
— Конечно, я из Италии! Если тебе нужно что-то нарисовать, ты ищешь итальянца. Если тебе нужна что-то намалевать, запачкать и забрызгать, ты ищешь француза.
Или этих двух дураков, — он указал на своих помощников, — идиотов! Продолжайте помешивать штукатурку! Они, может, и итальянцы, но мозги, как у французов.
В одно ухо влетает, в другое вылетает! — он подобрал кожаную плетку, чтобы отстегать одного из помощников, потом резко опустился на одно колено.
Помощники тоже преклонили колена, а потом Томас увидел, кто вошел в комнату, и тоже снял шапку и встал на колени.
Его святейшество вошел в комнату в сопровождении четырех кардиналов и дюжины других священников. Папа Иннокентий с отсутствующим видом улыбнулся художнику, потом уставился на только что написанные фрески.
Томас поднял голову, чтобы взглянуть на Папу. Иннокентий IV, уже три года как Папа, был стариком с поредевшими волосами, вытянутым лицом и трясущимися руками.
Он был одет в красный плащ с оторочкой из белого меха и ходил слегка согнувшись, как будто у него был поврежден позвоночник. Он приволакивал левую ногу, но его голос был достаточно звучным.
— Ты проделал хорошую работу, сын мой, — сказал он итальянцу, — превосходную! Надо же, эти облака выглядят более реальными, чем настоящие!
— Все во славу Господа, — пробормотал Джакомо, — и чтобы прославить вас, ваше святейшество.
— И ради твоей собственной славы, сын мой, — отозвался Папа, сделав неясный жест благословения в сторону двух помощников. — А ты тоже художник, сын мой? — спросил он Томаса.
— Я солдат, ваше святейшество, — ответил тот.
— Откуда?
— Из Нормандии, ваше святейшество.
— А! — Иннокентий казался довольным. — У тебя есть имя, сын мой?
— Гийом д'Эвек, ваше святейшество.
Один из кардиналов, чья красная ряса плотно обтягивала живот обжоры, быстро отвлекся от рассматривания потолка и бросил такой взгляд, как будто собирался возразить.
Потом он закрыл рот, но продолжал глазеть на Томаса.
— А скажи мне, сын мой, — Иннокентий не заметил реакцию кардинала, — поклялся ли ты в верности англичанам?
— Нет, ваше святейшество.
— А многие норманны это сделали! Но я не должен тебе этого говорить. Я оплакиваю Францию! Слишком многие умерли, и настало время для мира под христианским небом.
Благословляю тебя, Гийом, — он протянул руку, и Томас встал, подошел к нему, снова встал на колени и поцеловал кольцо рыбака, которое Папа носил поверх вышитой перчатки. — Благословляю тебя, — сказал Иннокентий, возлагая руку на обнаженную голову Томаса, — и молюсь за тебя.
— А я буду молиться за вас, ваше святейшество, — сказал Томас, задумавшись о том, не был ли он первым в мире отлученным от церкви человеком, получившим благословение от Папы. — Я буду молиться за ваше долголетие, — он прибавил вежливую фразу.
Рука на его голове задрожала.
— Я старый человек, сын мой, — сказал Папа, и мой врач говорит, что я проживу еще долго. Но врачи лгут, не правда ли?
Он хихикнул.
— Отец Марчан говорит, что его каладрий может сказать, ждет ли меня долгая жизнь, но я скорее поверю своим лживым врачам.
У Томаса перехватило дыхание и внезапно он почувствовал биение своего сердца. Казалось, комната наполнилась холодом, потом дрожь папской руки вернула Томасу дыхание.
— Каладрий, ваше святейшество? — спросил он.
— Птица, которая предсказывает будущее, — ответил Папа, убирая руку с головы Томаса. — Настанет век чудес, когда птицы станут пророками! Разве не так, отец Маршан?
Высокий священник поклонился Папе.
— Ваше святейшество и так творит чудеса.
— О нет! Чудо заключено здесь! В этих фресках! Они превосходны. Поздравляю тебя, сын мой, — обратился Папа к Джакомо.
Томас украдкой бросил взгляд на отца Маршана и увидел худощавого человека со смуглым лицом и глазами, которые, казалось, сверкают, зелеными глазами, наполненными силой и устрашающими, которые внезапно остановились на Томасе, он опустил взгляд, уставившись на туфли Папы с вышитыми на них ключами Святого Петра.
Папа благословил Джакомо, а потом, удовлетворенный тем, как продвигается работа над фресками, похромал к выходу. Свита последовала за ним, вся, кроме жирного кардинала и зеленоглазого священника, которые остались.
Томас был уже готов встать, но кардинал положил тяжелую руку ему на голову и заставил снова опуститься.
— Назови свое имя еще раз, — потребовал он.
— Гийом д'Эвек, ваше преосвященство.
— А я кардинал Бессьер, — сказал человек в красной сутане, держа руку на голове Томаса. — Кардинал Бессьер, архиепископ Ливорно, папский легат при короле Франции Иоанне, которого Господь благословил превыше всех земных монархов, — он помедлил, со всей очевидностью желая, чтобы Томас повторил его последние слова.
— Благослови Господь его величество, — с готовностью отозвался Томас.
— Я слышал, что Гийом д'Эвек умер, — произнес кардинал угрожающим тоном.
— Это был мой кузен, ваше преосвященство.
— Как он умер?
— Чума, — расплывчато произнес Томас. Сир Гийом д'Эвек был его врагом, потом стал другом и умер от чумы, но до этого сражался вместе с Томасом.
— Он дрался за англичан, — сказал кардинал.
— Я тоже об этом слышал, ваше преосвященство, и это позор нашей семьи. Но я почти не знал своего кузена.
Кардинал убрал руку, и Томас встал. Священник с зелеными глазами рассматривал поблекшую роспись на дальней стене.
— Это ты нарисовал? — поинтересовался он у Джакомо.
— Нет, отец, — ответил тот, — это очень старая роспись, и очень плохая, возможно, ее здесь намалевал какой-то француз или бургундец? Его святейшество желает, чтобы я ее заменил.
— Уверен, ты так и сделаешь.
Тон священника привлек внимание кардинала, который теперь тоже уставился на старую роспись. Он посмотрел на Томаса, нахмурившись, как будто сомневаясь в его словах, но созерцание росписи его отвлекло.
Поблекшая картина изображала Святого Петра, легко узнаваемого, потому что в одной руке он держал два золотых ключа, а другой протягивал меч в сторону коленопреклоненного монаха.
Оба находились на заснеженном поле, хотя кусок поверхности вокруг коленопреклоненного человека был расчищен от снега. Монах тянулся к мечу, а за ним наблюдал еще один, нерешительно выглядывая из-за приоткрытого ставня небольшого покрытого снегом дома.
Кардинал изучал картину довольно долго и поначалу выглядел удивленным, но потом содрогнулся от гнева.
— Кто этот монах? — спросил он у Джакомо.
— Я не знаю, ваше преосвященство, — ответил итальянец.
Кардинал вопросительно взглянул на зеленоглазого священника, который в ответ лишь пожал плечами. Кардинал разъярился.
— Почему ты до сих пор это не закрасил?
— Потому что его святейшество приказал сначала расписать потолок, а потом стены, ваше преосвященство.
— Тогда закрась это сейчас! — прорычал кардинал. — Закрась это до того, как закончишь с потолком, — он бросил взгляд на Томаса. — Почему ты здесь? — потребовал он ответа.
— Чтобы получить благословение Папы, ваше преосвященство.
Кардинал Бессьер нахмурился. Ему внушало подозрение то имя, которым назвался Томас, но существование старой росписи, казалось, беспокоило его даже больше.
— Просто закрась это! — снова приказал он Джакомо, а потом опять посмотрел на Томаса. — Где ты остановился? — спросил он.
— У церкви Сен-Бенезе, ваше преосвященство, — солгал Томас. На самом деле он оставил Женевьеву, Хью и несколько своих людей в таверне около большого моста, очень далеко от церкви Сен-Бенезе.
Он солгал, потому что внезапный интерес кардинала Бессьера к Гийому д'Эвеку было совсем не тем, чего он мог пожелать. Томас убил брата кардинала, и если бы Бессьер узнал, кто Томас на самом деле, то на большой площади у папского дворца зажглись бы костры для еретиков.
— Я интересуюсь состоянием дел в Нормандии, — сказал кардинал. — Я пошлю за тобой после литургии. Отец Маршан тебя заберет.
— Заберу, — священник произнес это слово так, что оно прозвучало как угроза.
— Большая честь — помогать вашему преосвященству, — сказал Томас, склонив голову.
— Избавься от этого рисунка, — велел кардинал Джакомо, а потом повел своего зеленоглазого компаньона прочь из комнаты.
Итальянец, все еще стоя на коленях, сделал глубокий вдох.
— Ты ему не понравился.
— А ему кто-нибудь нравится? — спросил Томас.
Джакомо встал и закричал на своих помощников.
— Штукатурка застынет, если они не будут ее мешать, — объяснил он свой гнев Томасу. — У них каша вместо мозгов. Они миланцы, ага.
А это значит, что они идиоты. А кардинал Бессьер не идиот, он может стать опасным врагом, мой друг, — Джакомо этого не знал, но кардинал уже являлся врагом Томаса, хотя, к счастью, Бессьер никогда с ним не встречался и не имел представления, что англичанин находится в Авиньоне.
Джакомо подошел к столу, на котором стояли в маленьких горшках его краски.
— И кардинал Бессьер, — продолжал он, — надеется, что станет следующим Папой. Иннокентий слаб, а Бессьер нет. Скоро мы можем получить нового Папу.
— Почему ему не понравился этот рисунок? — спросил Томас, указывая на стену.
— Может быть, у него хороший вкус? Или, может, потому что он выглядит так, как будто его рисовала собака засунутой в задницу кистью?
Томас поглядел на старую роспись. Кардинал хотел знать, что за история на ней рассказана, но ни Джакомо, ни зеленоглазый священник ему не ответили, а он явно хотел, чтобы рисунок исчез, чтобы никто не смог найти ответа.
А рисунок действительно рассказывал историю. Святой Петр протягивал меч монаху в снегах, и у монаха должно было быть имя, но кем он был?
— Ты и правда не знаешь, что означает этот рисунок? — спросил Томас Джакомо.
— Легенду? — беспечно предположил итальянец.
— Но какую легенду?
— У Святого Петра был меч, — сказал Джакомо, — думаю, что он передает его церкви. Ему следовало бы отрубить им руку художника и спасти нас от лицезрения его ужасной мазни.
— Но обычно меч рисуют в гефсиманских садах, — сказал Томас. Он видел много церквей со сценами из жизни Христа до ареста, когда Петр вытаскивает меч, чтобы отрезать ухо слуге первосвященника, но он никогда не видел Петра во время снежной бури.
— Значит, глупец, который это нарисовал, не знает эту историю, — сказал Джакомо.
Однако в картинах все имеет значение. Если человек держит пилу, то это Святой Симон, потому что Симона распилили на части, таковым было его мученичество.
Виноградная кисть напоминает людям об евхаристии, король Давид держит арфу, Святой Фаддей — палку или мерную ленту плотника, Святой Георгий стоит перед драконом, Святой Дионисий всегда нарисован держащим собственную отрезанную голову: всё имеет значение, но Томас не имел понятия, что означал этот старый рисунок.
— Разве вам, художникам, не известны все символы?
— Какие символы?
— Меч, ключи, снег, человек в окне!
— Меч — это меч Петра, ключи — ключи от рая! Тебя нужно учить, как сосать мамкину титьку?
— А снег?
Джакомо бросил сердитый взгляд, явно чувствуя дискомфорт от вопроса.
— Идиот просто не умел рисовать траву, — наконец решил он, — так что просто нашлёпал немного дешевых белил. Нет у него никакого значения! Завтра мы это соскребем и нанесем здесь что-нибудь красивое.
Но кто бы ни нарисовал эту сцену, он позаботился о том, чтобы убрать снег вокруг коленопреклоненного человека, и совсем неплохо прорисовал там траву, покрытую маленькими желтыми и синими цветами.
Так что расчищенный снег имел значение, так же как и присутствие второго монаха, испуганно выглядывающего из окна дома.
— У тебя есть уголь? — спросил Томас.
— Конечно, есть! — Джакомо махнул в сторону стола, на котором стояли краски.
Томас подошел к двери и выглянул из нее в большую палату аудиенций. Ни кардинала Бессьера, ни зеленоглазого священника не было видно, так что он подобрал кусок угля и подошел к странному рисунку и что-то на нем написал.
— Что ты делаешь? — спросил Джакомо.
— Хочу, чтобы кардинал это увидел, — сказал Томас.
Он нацарапал большими черными буквами по снегу «Calix Meus Inebrians».
— Чаша моя преисполнена? — спросил озадаченный Джакомо.
— Это псалом Давида, — ответил Томас.
— Но что это значит?
— Кардинал поймет, — сказал Томас.
Джакомо нахмурился.
— Боже святый, но ты затеял опасную игру.
— Спасибо, что разрешил тут накалякать, — сказал Томас. Художник был прав, все это было опасно, и если он не может разыскать отца Каладрия в этом городе своих врагов, он может пригласить отца Каладрия последовать за собой, и Томас подозревал, что отцом Каладрием мог оказаться священник с ярко-зелеными глазами.
Зеленоглазый священник явно был заинтересован старым поблекшим изображением двух монахов и Святого Петра, но центром картины был не коленопреклонненый монах и даже не фигура Святого Петра, а меч.
А Томас, хотя и не был полностью уверен, внезапно осознал, что у меча есть имя: Злоба.
И в тот же день, задолго до девятичасовой молитвы и прежде чем кто-либо мог найти его и подвергнуть церковным пыткам, Томас и его компания покинули Авиньон.
Наступила теплая погода. Погода как раз для военных кампаний, и по всей Франции мужчины точили оружие, объезжали лошадей и ждали, что король призовет их на службу.
Англичане посылали подкрепление в Бретань и Гасконь, и все думали, что король Иоанн, несомненно, соберет огромную армию, чтобы сокрушить их, но вместо этого он повел небольшую армию к границам Наварры, к замку Бретёй, и там перед обветшалыми стенами цитадели его люди возвели осадную башню.
Огромнейшее трехэтажное сооружение, выше церковного шпиля, воздвигнутое на двух железных осях с четырьмя массивными колесами из твердого вяза.
Фронтальная и боковые поверхности башни были оббиты дубовыми досками, чтобы защитить от обстрела из арбалетов, и теперь, на холодной заре, к этой деревянной броне гвоздями прибивали жесткие шкуры.
Люди работали в четырехстах шагах от замка, и время от времени защитники стреляли из арбалетов, но расстояние было слишком велико, и болты никогда не долетали. Четыре флага развевалось над вершиной башни: два с французскими лилиями, еще два изображали топор — символ покровителя Франции, мученика Сен-Дени.
Флаги трепетали и перекручивались на ветру. Ночью штормило, и все еще дул сильный ветер с запада.
— Один дождичек, — сказал лорд Дуглас, — и эта проклятая штуковина будет бесполезна. Они никогда ее не сдвинут. Она утонет в грязи.
— Бог на нашей стороне, — спокойно сказал его молодой спутник.
— Бог, — с отвращением повторил лорд Дуглас.
— Наблюдает за нами, — сказал молодой человек. Он был высоким и стройным, едва ли больше двадцати или двадцати одного года, с поразительно красивым лицом.
У него были светлые волосы, зачесанные назад с высокого лба, спокойные голубые глаза, а в уголках рта, казалось, постоянно таилась улыбка.
Он был родом из Гаскони, где ранее владел феодом, теперь конфискованным англичанами, что оставило его без доходов от земель и довело до нищеты, но сир Роланд де Веррек был известен как величайший турнирный боец Франции.
Некоторые утверждали, что Жослин из Берата лучше, но в Осере Роланд трижды победил Жослина, а затем измучил жестокого чемпиона, Вальтера из Сигентейлера, блестящим фехтованием.
В Лиможе он остался единственным, кто выстоял до конца в ожесточенном меле, а в Париже женщины вздыхали, когда он сокрушил двух закаленных рыцарей в два раза его старше и намного опытнее. Роланд де Веррек стяжал чемпионские лавры, потому что был смертоносен.
И девственником.
На его черном щите была изображена белая роза, роза без шипов. Цветок Девы Марии и горделивое отображение собственной чистоты.
Те, кого он постоянно побеждал в турнирах, думали, что он безумен, женщины, любовавшиеся им, считали, что он растрачивает себя понапрасну, но Роланд де Веррек посвятил свою жизнь рыцарству, святости и добрым делам.
Он был известен своей девственностью, над этим также потешались, но никогда в лицо и только вне досягаемости его молниеносного меча.
Его чистотой также восхищались, даже завидовали, потому что поговаривали, что ему предназначено жить в святости явившейся ему Девой Марией.
Она явилась ему, тогда еще четырнадцатилетнему, прикоснулась к нему и сказала, что он будет благословлен превыше всех людей, если станет держать себя в целомудрии, как и она сама.
— Ты женишься, но до того ты — мой, — сказала она и исчезла.
Мужчины могли насмехаться, но женщины вздыхали по Роланду. Одна женщина дошла до того, что сказала Роланду де Верреку, что он красив.
Она протянула руку и коснулась его щеки.
— Столько боев и ни одного шрама! — произнесла она, а он отпрянул от этого прикосновения, словно палец обжег его, и ответил, что вся красота есть отражение Божьей благодати.
— Если я не верил бы в это, — сказал он ей, — я бы испытывал соблазн тщеславия, — возможно, он все-таки был подвластен греху тщеславия, так как всегда одевался с большой заботой о внешнем виде, и его доспехи всегда были начищены при помощи песка, уксуса и проволоки до зеркального блеска и сияли, отражая солнце.
Но не сегодня, потому что над Бретёем низко висели серые и темные облака.
— Дождь все-таки будет, — прорычал лорд Дуглас, — и эта проклятая башня не сдвинется с места.
— Она принесет нам победу, — спокойно и уверенно сказал Роланд де Веррек. — Епископ Шалонский благословил его прошлой ночью, мы не можем потерпеть неудачу.
— Её тут вообще быть не должно, — прорычал Дуглас. Король Иоанн призвал для участия в атаке на Бретёй шотландских рыцарей, но защитники крепости были не англичанами, а французами. — Я пришел сюда убивать не французов, — сказал Дуглас, — я пришел сюда убивать англичан.
— Это наваррцы, — сказал Роланд де Веррек, — враги Франции, и наш король желает победы над ними.
— Бретёй — это ничтожный прыщ! — запротестовал лорд Дуглас. — Ради всего святого, что в нем такого важного? И там нет проклятых англичан!
Роланд улыбнулся.
— Кто бы там ни был внутри, милорд, — тихо сказал он, — я выполняю приказ моего короля.
Король Франции, игнорируя присутствие англичан в Кале, Гаскони и Бретани, выступил против Наваррского королевства, часть земель которого располагалась в приграничных землях Нормандии.
Повод был пустяковым, кампания против Наварры — пустой тратой скудных ресурсов, но таков был выбор короля Иоанна.
Это, очевидно, была семейная ссора из тех, что лорд Дуглас не понимал. — Пусть гниют здесь, — сказал он, — а мы пойдем в поход на англичан. Мы должны преследовать мальчишку Эдуарда, а вместо этого ссым на угли в Нормандии.
— Король желает получить Бретёй! — сказал Роланд.
— Он не хочет сражаться с англичанами, — объявил лорд Дуглас, и знал, что прав. Даже с тех пор, как шотландские рыцари приехали во Францию, король колебался. Иоанн решал отправиться на юг в один день, на запад — на следующий, и оставался на месте на третий.
Теперь, наконец-то, он выступил против Наварры. Нарварры! А англичане устраивали набеги из своих крепостей в Гаскони и снова опустошали страну.
Еще одна армия собралась на южном побережье Англии, без всяких сомнений, с намерением высадиться в Нормандии и Бретани, а король Иоанн находился в Бретёе!
Лорду Дугласу хотелось зарыдать при мысли об этом. Отправляйся на юг, подстегивал он французского короля, иди на юг и сокруши щенка Эдуарда, захвати ублюдка, втопчи в грязь кишки его людей, а потом заключи его в темницу для обмена на плененного короля Шотландии. Вместо этого они осаждали Бретёй.
На самой высокой площадке башни стояли два человека. Роланд де Веррек вызвался повести атаку.
Осадная башня покатится вперед, подталкиваемая дюжинами людей, некоторые из которых падут под арбалетными болтами, но их заменят другие, и в конечном счете башня столкнется со стеной замка, и люди Роланда перережут веревки, держащие откидной мост, служащий защитой для верхней площадки.
Мост упадет, став широким проходом на стену Бретёя, и тогда атакующие пройдут по нему, выкрикивая свой боевой клич, и эти первые воины, вероятно, умрут, но удержат захваченную стену достаточно времени, чтобы сотни солдат короля Иоанна взобрались по лестницам башни.
Им придется взобраться по этим лестницам, несмотря на стесняющие движения кольчуги, доспехи и оружие. Это займет какое-то время, и первые воины, которые перейдут по откидному мосту, должны купить это время своими жизнями.
Быть среди этих первых атакующих — большая честь, честь, заработанная с риском для жизни, и Роланд де Веррек опустился на колени перед королем Франции и умолял даровать ему эту привилегию.
— Почему? — спросил Роланда король, и тот объяснил, что любит Францию ​​и будет служить своему королю, но он никогда не участвовал в бою, а только в турнирах, и настало время применить его воинские таланты для благородного дела. И это было правдой.
Но реальной причиной, по которой Роланд де Веррек хотел возглавить штурм, было стремление к значимому деянию, рыцарскому обету, некоему вызову, который был бы достоин его чистоты.
Король милостиво дал Роланду разрешение возглавить атаку, а затем даровал такую же честь второму человеку: племяннику лорда Дугласа, Робби.
— Ты хочешь умереть, — ворчал лорд Дуглас на Робби накануне вечером.
— Я хочу попировать в зале этого замка завтра вечером, — ответил Робби.
— Зачем? — потребовал ответа лорд Дуглас. — С какой, черт ее дери, целью?
— Поговори с ним, — теперь лорд Дуглас обратился к Роланду де Верреку. Потому Дуглас и пришел к башне, чтобы убедить Роланда де Веррека, которого считали величайшим глупцом и самым благородным рыцарем во всей Франции, чтобы тот призвал Робби исполнить свой долг.
— Робби уважает тебя, — сказал он Роланду, — восхищается тобой и хочет быть похожим, — скажи, что его христианская обязанность — сражаться с англичанами, а не умереть в этом жалком месте.
— Он дал клятву, — ответил Роланд де Веррек, — клятву не воевать против англичан, клятва дана без принуждения и священна. Я не могу советовать ему нарушить ее, милорд.
— К черту его клятву! Поговори с ним!
— Человек не может нарушить клятву и сохранить душу, — спокойно сказал Роланд, — и ваш племянник стяжает большую славу, сражаясь здесь.
— Дерьмовую славу, — ответил лорд Дуглас.
— Милорд, — Роланд повернулся к шотландцу, — если бы я мог убедить вашего племянника сражаться с англичанами, я бы так и сделал. Вы льстите мне, думая, что он меня послушает, но по христианской совести, я не могу посоветовать ему нарушить священную клятву. Это будет не по-рыцарски.
— И дерьмовое рыцарство, — выпалил лорд Дуглас, — и дерьмовый Бретёй и все вы — дерьмовые. Он спустился по лестнице и хмуро посмотрел на Робби, ждущего вместе с сорока другими латниками, чтобы пойти в атаку через откидной мост осадной башни. — Ты проклятый кретин! — прокричал он сердито.
Прошел еще час, пока не закончили прибивать шкуры и не пропитали их водой, а к тому времени с запада начал накрапывать мелкий холодный дождь.
Башню наполнили латники. Самые храбрые взбирались по лестнице на верхнюю площадку, чтобы первыми пересечь откидной мост. Робби Дуглас был одним из них.
Он облачился в кожу и кольчугу, но принял решение не надевать доспехи за исключением поножей, чтобы прикрыть голени, и наручей на правом предплечье. Левую руку защищал щит с изображением красного сердца рода Дугласов.
Его меч был старый, но добрый, с простой деревянной рукоятью, внутри которой скрывался ноготь Святого Андрея, покровителя Шотландии.
Меч принадлежал другому дяде, сэру Уильяму Дугласу, рыцарю Лиддсдэйла, но тот был убит лордом Дугласом в семейной ссоре.
Робби впоследствии был вынужден преклонить колени перед лордом Дугласом и присягнуть на верность. «Теперь ты мой, — сказал лорд Дуглас, зная, что Робби любил сэра Уильяма, — а если не мой, то ты ничей, а если ты ничей, то ты изгой, а если ты изгой, я могу убить тебя. Так чей же ты?»
«Твой», — кротко сказал Робби и встал на колени. Теперь, присоединясь к Роланду де Верреку на верхней площадке башни, он спрашивал себя, правильно ли поступил тогда.
Ему следовало бы вернуться к дружбе с Томасом из Хуктона, но он сделал свой выбор, присягнув на верность своему дяде, и теперь пойдет в атаку по откидному мосту навстречу вероятной смерти на стене крепости, которая ничего не значила ни для него, ни для Шотландии, да и мало для кого еще.
Так почему он присоединился к атаке? Потому что, подумал он, это его подарок роду. Жест, показывающий французам качество шотландских воинов. Битва, в которой он мог сражаться с чистой совестью, даже если это означало его смерть.
Через час после рассвета король Франции приказал арбалетчикам выдвинуться вперед. Их было восемьсот, в основном из Генуи, но несколько из Германии, и у каждого был помощник, несущий большой щит — павезу, за которым арбалетчик мог укрыться во время перезарядки.
Арбалетчики и их щитоносцы построились в фаланги по обе стороны башни, к которой уже приделали длинные шесты, чтобы это огромное сооружение можно было толкать вперед.
За башней стояли две шеренги латников, которые последуют по лестницам за первой волной атакующих, чтобы наводнить валы Бретёя, и они собрались под знаменами своих лордов.
Ветер был еще достаточно силен, чтобы красочные флаги развевались, выставляя напоказ львов и распятия, оленей и звезды, полосы и грифонов. Бароны Франции собрались для атаки.
Священники проходили перед строем воинов, благословляя их и уверяя, что Бог на стороне Франции, что наваррские подонки обречены на ад, и что Христос поможет штурму.
Тогда же появился новый флаг, синее знамя, украшенное золотыми лилиями, и латники приветствовали короля, когда он проехал между их рядами.
На нем были доспехи, отполированные до блеска, а на плечах — плащ из красного бархата, колышущийся на ветру.
Шлем сверкал, а поверх него сияла золотая корона, украшенная бриллиантами. Его лошадь — белый боевой конь, высоко поднимал ноги, пока Иоанн французский ехал среди солдат, не глядя ни вправо, ни влево, пока не достиг длинных шестов, ждущих крестьян, которые будут толкать башню вперед.
Там он повернулся, обуздал лошадь, и все подумали, что он собирался что-то сказать, и притихли, но король просто поднял левую руку, как будто предлагая благословение, и приветственные крики возобновились.
Кто-то пал на колени, другие с обожанием смотрели на длинное, бледное лицо короля, обрамленное полированным шлемом. Иоанн Добрый, так его называли, но не потому, что он был добр, а потому, что наслаждался мирскими удовольствиями, что было прерогативой короля.
Он не был великим воителем, его нрав был известен, и он слыл нерешительным, но в этот момент рыцарство Франции было готово умереть за него.
— Никакого толка от этого человека верхом на чертовой лошади, — проворчал лорд Дуглас. Он с полудюжиной своих шотландцев ждал позади башни.
Дуглас был одет в простой кожаной хауберк, поскольку не намеревался присоединиться к атаке. Он привел свой отряд убивать англичан, а не прихлопнуть парочку наваррцев.
— На проклятой лошади на каменные стены не въедешь.
Его люди прорычали согласие, а затем застыли, когда король в сопровождении придворных подъехал к ним.
— На колени, ублюдки, — приказал Дуглас.
Король Иоанн обуздал лошадь рядом с Дугласом.
— Твой племянник сегодня сражается? — спросил он.
— Да, ваше величество, — ответил Дуглас.
— Мы благодарны ему, — сказал король.
— Вы были бы еще благодарнее, если бы повели нас на юг, сир, — сказал Дуглас, — на юг, чтобы убить этого щенка Эдуарда Уэльского.
Король моргнул. Дуглас, единственный среди шотландцев не вставший на одно колено, публично сделал ему замечание, но король улыбнулся, показав, что воспринял его без обид.
— Мы пойдем на юг, когда уладим это дело, — сказал король высоким голосом с ноткой раздражительности.
— Рад этому, сир, — свирепо произнес лорд Дуглас.
— Если не появятся другие дела, — уточнил король своё ​​первое замечание, поднял руку в неопределенном жесте благословения и поехал дальше. Дождь усилился.
— Если не появятся другие дела, — яростно проговорил лорд Дуглас. — Англичане грабят его земли, а он считает, что могут появиться другие дела?
Он сплюнул и повернулся, когда приветственные крики ждущих латников возвестили, что башню наконец-то толкают в сторону высоких стен. Взревели горны.
Огромное знамя с изображением Сен-Дени водрузили на верхушке башни. Флаг изображал мученика Дени, держащего собственную отрубленную голову.
Огромная осадная башня покачнулась, двинувшись вперед, и Робби пришлось схватиться за одну из стоек, удерживающих откидной мост.
Длинные жерди были вставлены сквозь основание башни, торча по обе стороны, и десятки людей налегали на них, подбадриваемые кнутами и барабанщиками, отбивавшими устойчивый ритм на литаврах — огромных чашах, покрытых козлиной кожей и громыхающих, как пушки.
— Нам нужна была пушка, — проворчал лорд Дуглас.
— Слишком дорого, — к шотландцу подошел Джоффри де Шарни, один из главных военачальников короля Иоанна. — Пушки стоят денег, друг мой, и порох стоит денег, а у Франции денег нет.
— Она богаче Шотландии.
— Налоги не собраны, — уныло сказал Джоффри. — Кто заплатит этим людям? — он махнул рукой в сторону ожидавших солдат.
— Отправьте их собирать налоги.
— Они оставят их себе, — Джоффри перекрестился. — Будем молиться, что в Бретёе мы найдем горшок с золотом.
— Там нет ничего кроме кучки проклятых наваррцев. Нам нужно идти на юг!
— Согласен.
— Так почему мы этого не делаем?
— Потому что король не приказал, — Джоффри посмотрел на башню. — Но он прикажет, — тихо добавил он.
— Прикажет?
— Думаю, что да, — сказал Джоффри. — Папа подталкивает его к войне, и он знает, что не может снова позволить проклятым англичанам устроить беспорядки на доброй половине Франции. Так что да, прикажет.
Дугласу хотелось бы, чтобы голос Шарни звучал более уверенно, но он больше ничего не сказал и последовал за французом, чтобы взглянуть, как башня раскачивается и кренится на траве.
Арбалетчики продвигались, сохраняя тот же темп, что и башня, и через пятьдесят ярдов из замка полетели первые арбалетные болты, и арбалетчики, отстреливаясь, побежали вперед.
Их задача была проста: заставить обороняющихся пригнуться за зубцами стены, пока катилась высокая башня. Болты шипели и стукались о камень, колыхая большие знамена, свисающие со стены, а арбалетчики всё стреляли, болт за болтом, потом пригибались за павезами и поворачивали большие ручки, взводящие тетиву.
Защитники крепости отстреливались, их болты вонзались в дерн или ударялись о павезы, и вскоре первые болты долетели и до башни.
Робби услышал их. Он увидел, как откидной мост задрожал под ударами, но мост, который теперь был поднят, образовав переднюю стенку самой высокой площадки башни, был сделан из толстого дуба, покрытого шкурами, и ни один из болтов наваррцев не пробил кожу и древесину.
Они просто с непрекращающейся дробью застревали в нем, и башня под Робби, продвигаясь вперед, вибрируя и скрипя. Можно было лишь выглянуть из-за правого края откидного моста, и Робби увидел, что замок всего в двух сотнях шагов.
Со стены свисали большие знамена, многие пронзенные арбалетными болтами. Болты защитников стучали по башне, превратив ее переднюю сторону в подушку для булавок с торчащими в ней стрелами с кожаным оперением.
Барабаны грохотали, горны трубили, башня прокатилась еще несколько ярдов, иногда ныряя вниз, там, где были ямы, и несколько арбалетных болтов со стен поразили толкающих крестьян.
Привели новых крестьян, чтобы заменить убитых и раненых, латники кричали на них, стегали кнутами, они налегли на жерди, и гигантская башня снова покатилась, теперь уже быстрее, так быстро, что Робби вытащил меч и посмотрел наверх, на одну из перекрученных веревок, удерживающих откидной мост.
Это были две конопляные веревки, по одной с каждой стороны, и когда башня окажется достаточно близко, их нужно будет перерезать, чтобы большой мост упал на зубчатые стены. Уже скоро, подумал он и поцеловал рукоять своего меча, где были скрыты мощи Святого Андрея.
— Твой дядя, — сказал Роланд де Веррек, — сердится на тебя.
Француз выглядел совершенно спокойным, пока башня с грохотом медленно продвигалась вперед, а болты защитников города сильнее стучали по откидному мосту.
— Он вечно сердится, — сказал Робби. Он нервничал в присутствии Роланда де Веррека. Молодой француз был так собран, так уверен в себе, что Робби чувствовал себя неполноценным. Он ни в чем не был уверен.
— Я сказал ему, что ты не можешь нарушить клятву, — сказал Роланд. — Тебя не принуждали дать её?
— Нет.
— Что было у тебя на сердце, когда ты приносил ее? — спросил француз.
Робби задумался.
— Благодарность, — сказал он через некоторое время.
— Благодарность?
— Один друг заботился обо мне во время чумы. Я должен был умереть, но не умер. Он спас мне жизнь.
— Господь спас твою жизнь, — поправил его Роланд, — и спас не просто так. Завидую тебе. Ты был избран.
— Избран? — спросил Робби, уцепившись за опору, когда башня качнулась.
— Ты был болен чумой, но выжил. Ты зачем-то нужен Господу. Прими мое почтение, — Роланд де Веррек поднял меч и отсалютовал Робби. — Завидую тебе, — снова произнес он.
— Завидуешь мне? — переспросил удивленный Робби.
— Я ищу то дело, что мне предназначено, — сказал Роланд.
А потом башня остановилась.
Она застряла намертво, так накренившись, что людей внутри отбросило на одну сторону. Одно колесо попало в яму, достаточную по размеру, чтобы заблокировать башню, и сколько ни толкай, невозможно было сдвинуть колесо, все усилия приводили только к тому, что башня еще больше накренялась на левый бок.
— Стойте! — прокричал какой-то человек. — Хватит!
Защитники города засвистели. Арбалетные болты летели сквозь мелкий дождь и вонзались в крестьян, толкавших башню. Кровь окрасила траву, и люди кричали, когда тяжелые стрелы протыкали плоть и дробили кости.
Джоффри де Шарни побежал вперед. Он был в кольчуге и шлеме, но без щита.
— Рычаги! — прокричал он, — Рычаги! Он надеялся, что этого не случится, но французы были к этому готовы, и группа людей с крепкими дубовыми шестами подбежала к попавшей в ловушку стороне башни, где они поместили похожие на наковальню куски древесины, чтобы использовать их как точку опоры, так, чтобы с помощью рычагов можно было поднять левую сторону башни и протолкнуть ее вперед.
Другие люди принесли бадьи с камнями, чтобы заполнить яму, и заднее колесо могло проехать через нее.
Со стены лился поток арбалетных болтов. Двое, трое упали, потом Джоффри заревел на ближайших людей с павезами, чтобы солдаты принесли свои щиты и прикрыли тех, кто налегает на рычаги, и всё это заняло некоторое время, и защитники города, ободренные застрявшей башней, выпустили еще больше болтов.
Некоторых наваррцев поразили болты французов, но лишь немногих, потому что солдаты гарнизона пригибались за зубцами, перезаряжая арбалеты.
Джоффри де Шарни, казалось, был заговорен, потому что не был закрыт щитом, и хотя болты пронзали воздух рядом с ним, ни один не попал, пока он командовал людьми, подсовывающими огромные дубовые рычаги, чтобы освободить башню.
— Давайте! — прокричал он, и люди попытались приподнять чудовищную башню с помощью длинных дубовых жердей.
И тут небо прожгла первая огненная стрела из замка.
Это был арбалетный болт, завернутый в хворост, защищенный полоской кожи, и хворост был смочен в дегте, который оставлял волнистый черный след дыма, пока болт пролетел с крепостного вала и вонзился в нижнюю часть башни.
Пламя вспыхнуло и погасло, но за этой огненной стрелой последовала еще дюжина.
— Воды! Воды! — приказал Роланд де Веррек. На верхней площадке было уже приготовлено несколько кожаных ведер, и когда башня накренилась, большая часть пролилась, но люди Роланда опрокинули оставшиеся над откидным мостом, так что вода полилась на переднюю сторону башни и промочила уже и так влажные шкуры.
Всё больше огненных стрел вонзались в цель, так что передняя сторона башни во многих местах дымилась, но дым шел только из горящих стрел. До этого момента влажные шкуры защищали башню.
— Поднимай! — прокричал Джоффри де Шарни, и люди налегли на рычаги, они наклонились, и башня заскрипела, а потом один из рычагов треснул, и полдюжины людей отпрянули в стороны. — Принесите другой шест!
Понадобилось пять минут, чтобы принести другой шест, потом люди снова налегли на них, а крестьянам велели одновременно толкать, и некоторые латники помогали крестьянам.
Град арбалетных болтов становился всё гуще. Больше становилось и огненных стрел, на этот раз с правой стороны башни, и одна попала под край шкуры, в древесину.
Никто этого не заметил. Она горела там, и пламя пробиралось по пространству между шкурами и досками, скрытое кожей, и хотя дым просачивался из-под жестких шкур, другого дыма было так много, что этот остался незамеченным.
Потом наваррские арбалетчики поменяли тактику. Некоторые продолжали стрелять огненными стрелами, а некоторые нацелились через бойницы в стене на людей, собравшихся у левой стороны башни, в то время как остальные выпускали болты высоко в небо, так что они с визгом вонзались в воздух, зависали там на мгновение, а потом падали вниз, на верхнюю площадку башни.
Большинство болтов не достигли цели. Некоторые поразили людей, ожидавших у шестов, но совсем немногие обрушились на площадку башни, и Роланд, опасаясь, что убьют его людей, приказал им поднять щиты, но в этом случае они не могли выливать воду, которую начали приносить в кожаных ведрах.
Башня резко дернулась, когда несколько людей налегли на рычаги, а другие толкали ее сзади. Пахло горелым.
— Толкни ее назад! — посоветовал лорд Дуглас Джоффри де Шарни. Болт со стуком вонзился в землю у ног шотландца, который раздраженного его пнул.
Барабаны все еще били, а горны фальшивили, защитники кричали на французов, которые снова налегли на рычаги и снова толкали, но башня не двигалась, и именно теперь наваррцы ввели в ход свое последнее оружие.
Это был спингалд — огромный арбалет, который взгромоздили на стену, и четверо мужчин взводили его за металлические ручки.
Он стрелял тяжелыми стрелами трех футов длиной и толщиной с руку, и гарнизон решил прятать его, пока башня не окажется на расстоянии всего сотни шагов, но беспорядок в рядах французов убедил защитников города использовать его сейчас. Они стянули большой деревянный щит, загораживающий оружие, и выпустили металлическую стрелу.
Стрела ударила в переднюю стенку башни, качнув ее назад, и такова была мощь в усиленном металлическими пластинами десятифутовом плече спингалда, что огромный железный наконечник проткнул кожу и дерево и застрял, пробив половину передней стенки башни.
Посыпались искры, и одна из шкур оторвалась, обнажив доски, и три огненные стрелы воткнулись в дерево, пока спингалд с большим трудом перезарядили.
— Оттащи эту чертову штуку назад! — прорычал лорд Доглас. Возможно, башню можно было бы вытолкнуть из дыры в обратном направлении, вместо того, чтобы двигать ее вперед, тогда яму можно было бы заполнить, и эта штуковина снова поехала бы вперед.
— Веревки! — закричал Джоффри де Шарни. — Принесите веревки!
Наблюдающие за процессом латники теперь молчали. Башня слегка наклонилась и покрылась небольшими клубами дыма, но только людям, находящимся близко к застрявшей башне было понятно, что не так.
Король, все еще верхом на белом коне, проскакал несколько ярдов вперед, а потом остановился.
— Бог на нашей стороне? — спросил он капеллана.
— Он не может быть ни на какой другой, сир.
— Тогда почему… — король хотел задать вопрос, но потом решил, что лучше не получать на него ответа. Дым на правой стороне башни сгущался, и она содрогнулась, когда в нее вонзилась вторая стрела из спингалда.
Латник бросил рычаг и прохромал в сторону с болтом в бедре, а оруженосцы бежали с веревками, но было уже слишком поздно.
Огонь неожиданно появился на центральной площадке башни. Некоторое время это было лишь большое облако дыма, а потом через его черноту появилось пламя. Доски с правой стороны горели, а воды было недостаточно, чтобы затушить огонь.
— Бог может быть очень переменчив, — с горечью сказал король и отвернулся. Какой-то человек на крепостном валу махал флагом вверх и вниз в знак того, что французы проиграли.
Барабаны и горны затихли. В башне кричали люди, а другие прыгали, чтобы избежать ада.
Роланд не видел пламя, пока дым не просочился через промежуток между ступенями в лестнице.
— Вниз! — закричал он. — Вниз!
Первые солдаты протиснулись вниз по лестнице, но ножны одного из них застряли в перекладине, а потом пламя вырвалось через дыру, и пойманный в ловушку человек закричал.
Он поджаривался в своей кольчуге. Другой воин прыгнул мимо него и сломал ногу при приземлении.
Горящий человек всхлипывал, и Роланд побежал к нему, чтобы помочь, сбивая пламя голыми руками. Робби ничего не предпринял. Он подумал, что проклят.
Всё, чего бы он ни коснулся, превращается в пепел. Однажды он подвел Томаса, теперь подвел дядю, он женился, но жена умерла, рожая первенца, и ребенок умер вместе с ней. Он думал, что проклят, но по-прежнему не двигался, в дым все сгущался, и пламя лизало платформу под ним, а потом, когда третья стрела из спингалда попала в цель, башня пошатнулась.
На верхней площадке вместе с ним оставались и другие люди, и они торопили его бежать, он но не мог сдвинуться с места. Роланд нес раненого солдата вниз по лестнице, и, должно быть, Господь любил рыцаря-девственника, потому что жестокий порыв ветра сдул пламя подальше от него, пока он спускался по перекладинам.
— Беги! — прокричал какой-то человек Робби, но он был слишком подавлен, чтобы двигаться.
— Уходите, — велел он своим людям, — просто уходите, — он вытащил меч, решив, что, по крайней мере, может умереть с клинком в руках, и наблюдал, как трое солдат пытаются спуститься по деревянным лестницам с задней, открытой стороны башни, но их обожгло неистовствующее пламя, и они спрыгнули, чтобы спасти свою жизнь.
Один остался невредимым, так как упал на остальных, но двое сломали кости. Один из четырех флагов, возвышавшихся над башней, теперь горел, королевские лилии превратились в пылающие угли, и башня рухнула.
Поначалу она падала медленно, скрипя и разбрасывая искры, потом падение ускорилось, все сооружение потеряло равновесие и перевернулось, как гордый тонущий корабль. Люди разбежались в стороны, но Робби по-прежнему не двигался.
Роланд спустился на землю, и теперь Робби остался один, падая вместе с горящей башней, держась за большую перекладину, башня упала с грохотом и выпустив сноп искр, Робби отбросило, он покатился в густом дыму и пламени, двое французов увидели его и побежали в сторону дыма, чтобы вытащить.
При ударе он потерял сознание, но когда ему плеснули в лицо водой и стащили кольчугу, каким-то чудом он оказался целым и невредимым.
— Господь спас тебя, — сказал один из воинов. Наваррцы на стенах Бретёя все еще освистывали их. Арбалетный болт ударился о древесину упавшей башни, которая превратилась в адское пламя горящего дерева. — Мы должны убираться отсюда, — сказал спаситель Робби.
Второй человек принес Робби его меч, пока первый помогал встать на ноги и повел в сторону лагеря французов.
— Роланд, — спросил Робби, — где Роланд?
Последний болт полетел в его сторону, но промазал и упал в грязь. Робби сжал свой меч. Он был жив, но почему? Ему хотелось зарыдать, но он не осмелился, потому что был солдатом, но солдатом на службе у кого? Он был шотландцем, но если он не мог сражаться против англичан, то какой от него толк?
— Господь спас тебя, — друг мой, — сказал Робби Роланд де Веррек, невредимый после падения башни. Француз протянул руку, чтобы помочь Робби устоять на ногах. — У тебя судьба праведника, — сказал он.
— Турнир! — проревел второй голос.
Робби, все еще оглушенный, увидел своего дядю, лорда Дугласа, стоящего в дыму горящей башни.
— Турнир? — спросил Робби.
— Король возвращается в Париж и хочет устроить турнир! Турнир! Англичане изгадили всю его страну, а он собирается играть в игрушки!
— Я не понимаю, — пробормотал Робби.
— Помню, был кто-то, кто играл на лютне, когда горел его город.
— Нерон, я думаю, — подсказал Робби.
А мы будем играть в турниры, пока англичане гадят по всей Франции. Не просто гадят, а наваливают огромные вонючие кучи говна по всей драгоценной стране короля Иоанна, а ему насрать на это?
Он хочет устроить турнир! Возьми свою лошадь, собери вещи и готовься к отъезду. Турнир! Мне стоило остаться в Шотландии!
Робби поискал глазами Роланда. Он не был уверен, зачем, разве что восхищался молодым французом, и если кто-нибудь и мог объяснить, почему Бог устроил это поражение, то это был Роланд, но Роланд был поглощен разговором с человеком, который носил незнакомую Робби ливрею.
На его жиппоне был изображен вставший на дыбы зеленый конь на белом поле, и Робби не видел в армии короля Иоанна никого, кто бы носил такую эмблему.
Человек говорил с Роландом тихо и настойчиво, а тот, по всей видимости, задал несколько вопросов перед тем, как пожать незнакомцу руку, а когда Роланд повернулся к Робби, его лицо излучало счастье.
Остаток армии короля погрузился в уныние, потому что надежды французов теперь превратились в горящую кучку древесины на мокром поле, но Роланд де Веррек просто сиял от радости.
— Я исполню свой рыцарский обет! — сказал он Робби, — рыцарский обет!
— В Париже будет турнир, — сказал Робби. — Уверен, что ты там понадобишься.
— Нет, — сказал Роланд. — Дева в беде. Ее забрал у законного мужа и увез злодей, и я должен ее спасти.
Робби просто взглянул на рыцаря-девственника. Роланд произнес эти слова с исключительной серьезностью, как будто и правда верил, что он герой из рыцарских романов, которые пели трубадуры.
— Тебе щедро заплатят, сир, — сказал рыцарь в бело-зеленом жиппоне.
— Честь выполнения рыцарского обета — достаточная награда, — сказал Роланд де Веррек. — Хотя если твой хозяин граф предложит несколько монет в качестве благодарности, то я, конечно, буду признателен.
Он поклонился Робби.
— Мы еще встретимся, и не забудь, что я сказал. Ты был спасен не просто так. Ты благословлен. Как и я! Рыцарский обет!
Лорд Дуглас смотрел, как уходит Роланд де Веррек.
— Он и правда девственник? — спросил он с недоверием.
— Клянется, что да, — ответил Робби.
— Неудивительно, что его правая рука так чертовски сильна, — сказал лорд Дуглас, — но, должно быть, он бесится, как мешок с проклятыми хорьками, — он сплюнул.
У Роланда де Веррека был рыцарский обет, и Робби ревновал.

Часть вторая
Монпелье

Глава четвёртая

— Прости меня, — сказал Томас. Он не хотел говорить это вслух. Он разговаривал с распятием, весящим над главным алтарем маленькой церкви Сен-Сардо, что нахолась у подножия замка Кастийон д'Арбизон.
Томас стоял на коленях. Он зажег шесть свечей, горевших у бокового алтаря Святой Агнессы, где юный священник с бледным лицом отсчитывал новенькие генуаны.
— За что простить тебя, Томас? — спросил священник.
— Он знает.
— А ты нет?
— Просто отслужи по мне мессу, отец, — ответил Томас.
— По тебе? Или по людям, убитым тобой?
— По убитым мною людям, — сказал Томас. — Я дал тебе достаточно денег?
— Ты дал мне достаточно, чтобы построить еще одну церковь, — сказал священник. — Угрызения совести стоят дорого, Томас.
— Они были солдатами, отец, — Томас слегка улыбнулся, — и умерли по воле своего господина. Я обязан дать им спокойствие в загробной жизни, не так ли?
— Их сеньор был прелюбодеем, — сурово заявил отец Левонн. Отец Меду, его предшественник, умер годом раньше, и епископ Берата послал отца Левонна в качестве замены.
Томас подозревал, что новичок являлся шпионом, потому что епископ поддерживал графа Берата, который когда-то владел Кастийоном д'Арбизон и хотел вернуть город назад, но оказалось, епископ прислал священника, чтобы самому избавиться от зануды.
— Я раздражал совесть епископа, — пояснил Томасу Левонн.
— Раздражал?
— Я проповедовал против греха, сир, — ответил Левонн, — и епископу мои проповеди не понравились.
С того разговора отец Левонн привык называть Томаса по имени, а Томас стал обращаться к молодому и серьезному священнику за советом, и всякий раз, возвращаясь из набега на территорию противника, он приходил в церковь Сен-Сардо, исповедовался и платил, чтобы отслужили мессы за убитых им людей.
— Так если граф Вийон был прелюбодеем, — спросил теперь Томас, — то заслужил, чтобы его кастрировали и убили? Отец, тебе бы пришлось приговорить половину этого города к смерти, если так.
— Только половину? — спросил отец Левонн, забавляясь. — Что касается меня, — продолжил он, — то я предпочел бы, чтобы Бог назначил Вийону наказание, но, возможно, он избрал своим орудием тебя?
— Я сделал что-то не так?
— Это ты мне скажи.
— Просто отслужи мессы, отец.
— А графиня Лабруйяд, — продолжил отец Левонн, — бесстыдная прелюбодейка, здесь, в замке.
— Хочешь, чтобы я её убил?
— Её судьбу определит Бог, — мягко сказал священник, — но граф Лабруйяд, может, и не станет ждать этого и попытается вернуть ее. Город процветает, Томас. Я не хочу, чтобы Лабруйяд или кто еще вторгся в него. Отошли ее подальше.
— Лабруйяд не придет сюда, — мстительно сказал: Томас, — он просто жирный кретин и боится меня.
— Граф Берата тоже кретин, — сказал священник, — и кретин богатый и храбрый, и он ищет союзников для борьбы с тобой.
— Только потому, что проигрывал каждый раз, когда пытался, — сказал Томас. Томас захватил город и замок у графа, дважды пытавшегося вернуть имущество, и оба раза потерпевшего поражение.
Город лежал на южной окраине графства Берат и был защищен высокими каменными стенами и рекой, с трех сторон омывающей скалу, на которой он стоял.
Над городом на вершине высокой скалы возвышался замок, хоть и небольшой, но с высокими и крепкими стенами, защищенный новой массивной надвратной башней, заменившей старый вход, разнесенный из пушки.
Знамя графа Нортгемптонского — лев и звезды, реяло над надвратной башней и донжоном, но все знали, что замок захватил Томас из Хуктона, Бастард.
Это была база, откуда его эллекены могли двигаться на восток и на север вражеской страны.
— Граф попытается еще раз, — предупредил Левонн Томаса, — и в следующий раз Лабруйяд может ему помочь.
— И не только Лабруйяд, — мрачно произнес Томас.
— Ты приобрел новых врагов? — насмешливо спросил отец Левонн. — Я поражен.
Томас взглянул на распятие. Когда он захватил город, церковь Сен-Сардо была бедна, теперь же излучала достаток.
Статуи святых были заново окрашены и увешаны полудрагоценными камнями. Дева увенчана серебряной короной. Канделябры и сосуды на алтаре — серебряные или позолоченные, стены сияли изображениями святого Сардо, святой Агнессы, страшного суда.
За все это заплатил Томас, так же как и за украшение других двух церквей города.
— Я приобрел новых врагов, — сказал он, по-прежнему глядя на забрызганного кровью Христа на позолоченном бронзовом кресте, — но сначала, отец, скажи мне, что за святой преклоняет колена на расчищенном от снега клочке земли?
— На расчищенном от снега клочке земли? — спросил отец Левонн, развеселившись, а потом увидел, что Томас серьезен. — Святая Евлалия, быть может?
— Евлалия? — переспросил Томас.
— Ее подвергли гонениям, — объяснил отец Левонн, — и мучители бросили ее обнаженной на улице, чтобы покрыть стыдом, но Господь всемогущий послал метель, чтобы спрятать ее наготу.
— Нет, — сказал Томас, — это был мужчина, и казалось, что снег расступился вокруг него.
— Тогда Святой Вацлав? Король? Нам рассказывали, что снег таял там, где он проходил.
— Это был монах, — объяснил Томас, — и на рисунке я видел, как он стоит на коленях на траве, а вокруг него снег, но не на нем.
— Где был тот рисунок?
Томас рассказал о встрече с Папой в авиньонском зале подъемной решетки и о старой росписи на стене.
— Тот человек был не один, — продолжил он, — был и другой монах, наблюдающий из дома, и Святой Петр протягивал ему меч.
— А, — произнес отец Левонн со странным сожалением в голосе, — меч Петра.
Томас нахмурился, услышав тон священника.
— Из твоих уст это прозвучало как будто меч — зло. Чем он плох?
Отец Левонн проигнорировал этот вопрос.
— Ты сказал, что встречался с его святейшеством? Как он?
— Очень слаб, — ответил Томас, — и очень любезен.
— Нас попросили помолиться за его здоровье, — сказал священник, — что я и сделаю. Он достойный человек.
— Он нас ненавидит, — промолвил Томас, — англичан.
Отец Левонн улыбнулся.
— Как я сказал, он достойный человек, — он рассмеялся, но потом снова стал серьезным. — И неудивительно, — продолжил он осторожно, — что рисунок с мечом Петра оказался во дворце его святейшества.
Возможно, это означает, что папская власть отказалась от использования меча? Рисунок, чтобы показать, что мы должны сложить оружие, если хотим жить в святости?
Томас покачал головой.
— Это история, отец. Иначе почему еще один монах наблюдает из дома? Почему снег расчищен? Рисунки рассказывают истории! Он показал на стены церкви.
Почему мы расписываем церкви? Чтобы рассказать неграмотным те истории, которые им нужно знать.
— В таком случае я не знаю эту историю, — сказал отец Левонн, — хотя слышал о мече Петра, — он перекрестился.
— На этом рисунке, — произнес Томас, — у меча расширяющийся книзу клинок. Похож на фальшион.
— Злоба, — очень тихо произнес отец Левонн.
Несколько мгновений Томас молчал.
— Семь темных рыцарей владели им, — процитировал он стих, который черные монахи распространяли по всему христианскому миру, — и были прокляты. Тот, кто должен править нами, найдет его, и будет благословен.
— Меч рыбака, — сказал отец Левонн. — Это не меч, Томас, это Меч. Меч, который Святой Петр использовал к неудовольствию Христа, и из-за его неодобрения говорят, что клинок проклят.
— Расскажи мне.
— Я рассказал всё, что знаю! — ответил отец Левонн. — Это просто старая история, но в ней говорится, что Злоба несет на себе проклятие Христа, и если это правда, то она должна обладать чудовищной силой. Почему бы иначе меч носил это имя?
— И кардинал Бессьер ее ищет, — заметил Томас.
Левонн бросил на него быстрый взгляд.
— Бессьер?
— И он знает, что я тоже ее ищу.
— Боже мой, ты выбираешь очень влиятельных врагов, Томас.
Томас поднялся с коленей.
— Бессьер, — сказал он, — просто дерьмо дьявола.
— Но он церковный иерарх, — произнес Левонн с долей неодобрения.
— Он иерарх дерьма, — отозвался Томас, — и я убил его брата не больше чем в четверти мили отсюда.
— И Бессьер хочет отомстить?
— Он не знает, кто убил его брата. Однако он знает меня и преследует, потому что думает, что я знаю, где находится Злоба.
— А ты знаешь?
— Нет, но дал ему понять, что знаю, — Томас преклонил колена перед алтарем. — Я подвесил наживку прямо перед его носом, отец. Я пригласил его последовать за мной.
— Зачем?
Томас вздохнул.
— Мой ленный сеньор, — произнес он, имя в виду графа Нортгемптона, — хочет, чтобы я нашел Злобу. А Бессьер, я думаю, тоже ищет ее.
Проблема в том, что я не знаю, как ее найти, отец, но хочу находиться близко к Бессьеру на случай, если он найдет ее раньше меня. Держи врагов поблизости, разве это не хороший совет?
— Злоба — это идея, которая вдохновляет верующих. Сомневаюсь, что она вообще существует, — сказал отец Левонн.
— Но когда-то она должна была существовать, — заявил Томас, — и откуда появился рисунок, на котором Святой Петр дает меч монаху? Этот монах владел ей! Значит, мне нужно узнать, что за святой нарисован коленопреклоненным на расчищенном от снега клочке земли.
— Лишь Богу это ведомо, — сказал Левонн, — но не мне. Может, какой-нибудь местный святой? Как Сардо здесь. Он махнул рукой в сторону изображения Святого Сардо, пастуха, который отогнал волков от агнца Божьего.
— Никогда не слышал о Сардо, до того как пришел сюда, — продолжал священник, — и сомневаюсь, что кто-нибудь в десяти милях отсюда когда-нибудь о нем слышал! В мире полно святых, их тысячи! В каждой деревне есть святой, о котором никто больше не слышал.
— Кто-нибудь должен знать.
— Ученый человек, да.
— Я думал, ты ученый, отец.
Отец Левонн печально улыбнулся.
— Я не знаю, кто твой святой, Томас, но я знаю, что если твои враги придут сюда, этот город вместе с его добрыми жителями будет разрушен. Твои враги, возможно, и не захватят замок, но город нельзя будет долго оборонять.
Томас улыбнулся.
— У меня сорок два латника, отец, и семьдесят три лучника.
— Недостаточно, чтобы удерживать городские стены.
— И сир Анри Куртуа командует гарнизоном замка. Его не так то просто победить. И почему мои враги придут сюда? Злобы здесь нет!
— Кардинал этого не знает. Ты рискуешь безопасностью этих добрых людей, — сказал отец Левонн, имея в виду горожан.
— Защищать добрых людей — моя задача и ответственность сира Анри, — Томас произнес это более резко, чем хотел. — Ты молишься, а я дерусь, отец. И буду искать Злобу. Сначала я отправлюсь на юг.
— На юг? Почему?
— Чтобы найти ученого человека, конечно же, — объяснил Томас, — человека, который знает все истории.
— У меня такое чувство, Томас, — сказал священник, — что Злоба — нечестивая вещь. Помни, что Христос сказал, когда Петр вытащил меч.
— «Вложи меч в ножны», — процитировал Томас.
— Это приказ Господа нашего! Отложить наше оружие. Злоба заслужила его неудовольствие, Томас, поэтому она не должна быть найдена, она должна быть уничтожена.
— Уничтожена? — просил Томас, потом повернулся, потому что на улице послышался громкий стук копыт и скрип несмазанных колес. — Мы можем поспорить об этом позже, отец, — сказал он, отошел от нефа и распахнул дверь наружу, ослепленный весенним светом.
Груши возле колодца были покрыты белыми цветами, рядом с ним дюжина женщин наблюдала за громоздкой четырехколесной повозкой, которую тянули шесть лошадей.
Повозку сопровождали несколько всадников, все они были людьми Томаса за исключением двух незнакомцев. Один из незнакомцев носил дорогие доспехи под коротким черным жиппоном с вышитой белой розой.
Его лицо скрывалось за турнирным шлемом, украшенном черным пером, а лошадь — боевой конь, был покрыт попоной с черно-белыми полосами.
Его сопровождал слуга, который нес знамя с тем же символом белой розы.
— Эти придурки ждали на дороге, — лучник, ехавший верхом, ткнул большим пальцем в сторону незнакомцев в ливроеях с белой розой. Лучник, как и остальные воины, охраняющие повозку, носил эмблему Эллекенов — странное животное с рогами и бивнями, держащее кубок.
— Ублюдков было восемь, но мы сказали, что только двое могут войти в город.
— Томас Хуктон, — требовательно спросил всадник в доспехах, его голос звучал приглушенно из-под большого шлема.
Томас проигнорировал его.
— Сколько бочек? — поинтересовался он у лучника, кивая в сторону повозки.
— Тридцать четыре.
— Боже мой, — сказал Томас недовольно, — только тридцать четыре? Нам нужно сто тридцать четыре!
Лучник пожал плечами.
— Похоже, что проклятые шотландцы нарушили перемирие. Королю в Англии нужна каждая стрела.
— Он потеряет Гасконь, если не пришлет стрел, — заявил Томас.
— Томас из Хуктона! — всадник подогнал лошадь ближе к Томасу.
Томас снова его проигнорировал.
— У вас были какие-нибудь проблемы по дороге, Саймон? — спросил он лучника.
— Никаких.
Томас прошел мимо всадника к большой повозке и забрался на нее, где использовал рукоять ножа, чтобы сбить крышку бочки. Внутри находились стрелы.
Они были сложены довольно свободно, чтобы не повредить оперение, иначе стрелы не полетели бы в нужном направлении. Томас вытащил пару и осмотрел ясеневое древко.
— Выглядят неплохо, — нехотя вымолвил он.
— Мы выпустили пару дюжин, — сказал Саймон, и они летели прямо.
— Ты Томас Хуктон? — рыцарь белой розы подтолкнул своего боевого коня к повозке.
— Я поговорю с тобой, когда буду готов, — ответил Томас по-французски, а потом снова перешел на английский. — Тетивы, Саймон?
— Целый мешок.
— Хорошо, — произнес Томас, — но только тридцать четыре бочки? — одной из его постоянных забот была поставка стрел для его устрашающих лучников.
Он мог сделать новые луки в Кастийоне д'Арбизон, потому что местные тисы были достаточно хороши для изготовления длинного лука, и Томас, как и дюжина его людей, достаточно хорошо умел делать луки, но никто не знал, как сделать английские стрелы.
Они выглядели довольно простыми: ясеневое древко, заканчивающееся стальным наконечником и оперенное гусиными перьями, но рядом с городом не было ясеней, постриженных в виде поллардов, а кузнецы не умели делать наконечник-шило, который способен пробить доспехи, и никто не знал, как сварить клей для оперения.
Хороший лучник мог выпускать пятнадцать стрел в минуту, и во время любой небольшой стычки люди Томаса могли выпустить десять тысяч за десять минут, и хотя некоторые стрелы можно было использовать повторно, многие ломались во время сражения, так что Томас был вынужден покупать им замену из тех сотен тысяч стрел, что отправлялись из Саутгемптона в Бордо, а затем распределялись по английским гарнизонам, которые охраняли земли короля Эдуарда в Гаскони.
Томас положил крышку бочки обратно.
— Этого хватит на пару месяцев, — сказал он, но видит Бог, нам нужно больше, — он посмотрел на всадника. — Кто ты такой?
— Меня зовут Роланд де Веррек, — ответил тот. Он говорил по-французски с гасконским акцентом.
— Я слышал о тебе, — сказал Томас, что было неудивительно, потому что о Роланде де Верреке говорили по всей Европе.
Не было лучшего бойца в турнирах. И, конечно, существовала легенда о его девственности, вызванной явлением Девы Марии.
— Хочешь присоединиться к эллекенам? — спросил Томас.
— Граф Лабруйяд поручил мне миссию… — начал Роланд.
— Этот жирный ублюдок наверняка тебя обманывает, — прервал его Томас, — и если ты хочешь поговорить со мной, Веррек, сними этот проклятый горшок со своей головы.
— Милорд граф приказал мне… — начал Роланд.
— Я велел тебе снять проклятый горшок с головы, — снова прервал его Томас. Он забрался на повозку, чтобы проверить стрелы, но также и потому, что оттуда мог смотреть на всадника сверху вниз.
Всегда не очень приятно иметь дело со всадником, стоя на земле, но теперь в неприятном положении находился Роланд. Несколько людей Томаса, у которых присутствие незнакомца вызвало любопытство, вышли из открытых ворот замка. Среди них была Женевьева, держащая за руку Хью.
— Ты увидишь мое лицо, — произнес Роланд, — когда примешь мой вызов.
— Сэм! — прокричал Томас в сторону крепостного вала. — Видишь этого идиота? — он указал на Роланда. — Будь готов выпустить стрелу ему в башку.
Сэм ухмыльнулся, положил стрелу на тетиву и наполовину натянул ее. Роланд, не понимая сказанного, взглянул вверх, в ту сторону, куда крикнул Томас. Ему пришлось поднять голову, чтобы рассмотреть угрозу через прорези для глаз в своем шлеме.
— Это стрела из английского ясеня, — сказал Томас, — чей конец сделан из дуба, а стальной наконечник остер как игра. Она вонзится через твой шлем, проделает аккуратную дыру в черепе и остановится в той пустоте, где у тебя должны быть мозги. Так что либо ты станешь целью, по которой может попрактиковаться Сэм, либо снимешь этот проклятый шлем.
Шлем был снят. Первое впечатление Томаса — ангельское лицо, спокойное и голубоглазое, обрамленное белокурыми волосами, смятыми подкладкой шлема, так что эта копна волос была как шапка плотно прижата к черепу, а по бокам локоны топорщились непокорными кудрями.
Это выглядело так странно, что Томас не мог не засмеяться. Его люди тоже смеялись.
— Он выглядит, как фокусник, которого я видел на ярмарке в Таучестере, — сказал один из них.
Роланд, не понимая, над чем смеются люди, нахмурился.
— Почему они насмехаются надо мной? — спросил он негодующе.
— Они думают, что ты фокусник, — ответил Томас.
— Ты знаешь, кто я, — сказал Роланд высокомерно, — и я пришел, чтобы бросить тебе вызов.
Томас покачал головой.
— Мы не устраиваем здесь турниров, — объяснил он. — Когда мы деремся, то деремся по-настоящему.
— Поверь мне, — сказал Роланд, — я тоже. — Он подвел коня ближе к повозке, возможно, надеясь, что сможет запугать Томаса. — Милорд Лабруйяд требует, чтобы я вернул его жену.
— Писание учит нас, что собака возвращается к своей блевотине, — заявил Томас, — так что сучка твоего хозяина вольна вернуться к нему, когда захочет. Ей не нужна твоя помощь.
— Она женщина, — резко бросил Роланд, — и не свободна поступать вопреки воле своего хозяина.
Томас кивнул в сторону замка.
— Кто владеет им? Я или твой хозяин?
— Ты, на данный момент.
— Тогда на данный момент, Роланд, каково бы ни было твое родовое имя, графиня Лабруйяд вольна делать то, что пожелает, потому что она в моем замке, а не в твоем.
— Мы можем решить это на поединке. Я вызываю тебя! — он стянул латную рукавицу и бросил ее в повозку.
Томас улыбнулся.
— И что же решит поединок?
— Когда я убью тебя, Томас из Хуктона, то заберу женщину.
— А если тебя убью я?
Роланд улыбнулся.
— С Божьей помощью я убью тебя.
Томас проигнорировал рукавицу, которая приземлилась между двумя бочками.
— Можешь сказать своему хозяину, Роланд, что если он хочет получить обратно свою женщину, то пусть приедет и заберет ее сам, а не посылает своего фокусника.
— Этот фокусник, — отозвался Роланд, — должен выполнить два дела. Истребовать законную жену моего господина и наказать тебя за наглость. Так ты будешь драться?
— Одетым подобным образом? — спросил Томас. Он был в чулках, рубахе и свободной обуви.
— Я дам тебе время, чтобы надеть доспехи, — сказал Роланд.
— Жанетт! — Томас окликнул одну из девушек у колодца. — Брось ведро в колодец, дорогая, наполни его и вытащи!
— Сейчас? — спросила она.
— Прямо сейчас, — велел Томас, потом нагнулся, чтобы подобрать рукавицу, сделанную из тонкой кожи с полосками стали и протянул ее Роланду.
— Если ты не покинешь этот город до того, как Жанетт поднимет ведро из колодца, я разрешу своим лучникам устроить на тебя охоту. А теперь иди и скажи своему жирному хозяину, чтобы забрал свою женщину сам.
Роланд взглянул на Жанетт, которая двумя руками тянула веревку, привязанную к ведру.
— У тебя нет чести, англичанин, — произнес он гордо, — и я убью тебя за это.
— Иди и засунь голову в нужник, — сказал Томас.
— Я… — начал Роланд.
— Сэм! — прервал его Томас. — Не убивай его лошадь! Она мне понадобится!
Он прокричал это по-французски, и Роланд, по-видимому, наконец-то принял угрозу всерьез, потому что он развернул своего боевого коня, пришпорил и поскакал вниз по холму через южные городские ворота в сопровождении своего знаменосца.
Томас бросил Жанетт монету, а потом зашагал к замку.
— Чего он хотел? — спросила Женевьева.
— Драться со мной. Это новый чемпион Лабруйяда.
— Он собирался драться, чтобы вернуть Бертийю?
— За этим его послали, ага.
Брат Майкл пробежал через двор.
— Он приходил за графиней? — спросил он Томаса.
— А тебе что до этого, брат?
Юный монах выглядел смущенным.
— Я беспокоился, — произнес он вяло.
— Что ж, можешь перестать беспокоиться, — сказал Томас, — потому что завтра я отправлю тебя отсюда.
— Отправишь?
— Ты ведь должен был ехать в Монпелье? Значит, завтра на заре мы отправляемся. Собери свои вещи, если у тебя какие-нибудь есть.
— Но…
— Завтра, — сказал Томас, — на заре.
Потому что в Монпелье был университет, а Томасу нужен был ученый муж.
Лорд Дуглас был зол. Он привел во Францию две сотни лучших шотландских воинов, а вместо того, чтобы выпустить их против англичан, король Франции устраивал турнир.
Чертов турнир! Англичане сжигали города за границами Гаскони и осаждали замки в Нормандии, а Иоанн желал поиграть в солдатиков.
Значит, и лорду Дугласу придется в это играть, а когда французы предложили устроить меле, пятнадцать лучших рыцарей короля Иоанна против пятнадцати шотландцев, Дуглас отвел одного из своих воинов в сторонку.
— Положите их быстро, — прорычал он.
Воин, худой и со впалыми щеками, просто кивнул. Его звали Скалли.
Он единственный из латников лорда Дугласа не носил шлем, у него были длинные темные волосы с проседью, заплетенные в косички со вставленными в них многочисленными маленькими косточками, ходили слухи, что каждая кость была от пальца убитого им англичанина, хотя никто не смел спросить Скалли, правда ли это.
Кости могли с такой же вероятностью принадлежать его товарищам-шотландцам.
— Уложите их и пусть там и остаются, — сказал Дуглас.
Скалли улыбнулся от уха до уха, но без особого веселья.
— Убить их?
— Боже, нет, чертов идиот! Это же проклятый турнир! Просто приложите их как следует, сильно и быстро.
Деньги переходили из рук в руки пока делались ставки, и большая их часть была поставлена на французов, потому что те были верхом на превосходных конях, одеты в прекрасные доспехи, и каждый из пятнадцати был известным турнирным бойцом.
Они выставляли себя напоказ, пуская рысью своих боевых коней то в одну, то в другую сторону перед ярусами сидений, откуда за ними наблюдали король и его двор, и снисходительно оглядывали шотландцев, чьи лошади были меньше, а доспехи старомодны.
Французы носили огромные шлемы с подкладкой и плюмажем, а шотландцы — бацинеты, простые головные уборы с задней частью, закрывающей шею, а Скалли и вовсе не носил шлема. Он оставил свой большой фальшион в ножнах, предпочитая булаву.
— Любому рыцарю, запросившему пощады, она будет предоставлена, — читал правила герольд, все знали эти правила и никто не слушал. — Все копья будут тупыми. Нельзя использовать острие меча.
Нельзя калечить лошадей, — он продолжал бубнить, а король отдал кошелек слуге, поспешившему поставить деньги на превосходных французов.
Лорд Дуглас поставил всё, что имел, на своих людей. Он решил не участвовать в схватке, не потому что боялся меле, а потому что ему нечего было доказывать, и теперь наблюдал за свои племянником Робби и думал, не размяк ли юноша, проведя столько времени при французском дворе.
Но, по меньшей мере, Робби Дуглас мог сражаться и был одним из пятнадцати, на его щите, как и на всех щитах шотландцев, красовалось красное сердце Дугласов.
Один из французских рыцарей явно знал Робби, потому что поскакал туда, где шотландцы готовились к турниру, и эти двое погрузились в беседу.
Толстый кардинал, который целый день расточал любезности королю, протиснулся к сиденьям, чтобы занять свободное место рядом с Дугласом.
Большинство людей избегали этого смуглого шотландца с твердым и мрачным выражением лица, но кардинал улыбнулся в знак приветствия.
— Мы не встречались, — радушно представился он.
— Меня зовут Бессьер, кардинал и архиепископ Ливорно, папский легат при короле Иоанне Французском, храни его Господь. Ты любишь миндаль?
— Люблю, — неохотно признал Дуглас.
Кардинал протянул пухлую руку, чтобы предложить чашу с миндалем.
— Возьми сколько хочешь, милорд. Он из моих владений. Мне сказали, что ты поставил деньги на своих?
— А что же еще мне делать?
— Ты, наверное, заботишься о своих деньгах, — радостно произнес кардинал, — подозреваю, именно так ты и делаешь. Так что скажи мне, милорд, что знаешь ты и чего не знаю я.
— Я знаю, как сражаться, — ответил Дуглас.
— Тогда позволь мне задать другой вопрос, — сказал кардинал. — Если бы я предложил тебе треть моего выигрыша и поставил большую сумму, ты бы посоветовал мне поддержать шотландцев?
— Ты был бы глупцом, если бы этого не сделал.
— Думаю, никто никогда не обвинял меня в глупости, — заявил Бессьер. Кардинал подозвал слугу и дал ему тяжелый мешок с монетами.
— На шотландцев, — велел он и подождал, пока слуга уйдет. — Ты недоволен, милорд, — сказал он Дугласу, — а сегодня, по всей видимости, будет день праздненства.
Дуглас бросил на кардинала хмурый взгляд.
— В честь чего это?
— В честь солнечного света, Божьего благословения, хорошего вина.
— С англичанами, которые свободно разгуливают в Нормандии и Гаскони?
— Ах, англичане, — Бессьер откинулся в кресле, положив блюдо с миндалем на свой выпирающий живот. — Его святейшество подстегивает нас к заключению мира.
Вечного мира, — он говорил с сарказмом. Было время, и совсем не так давно, когда Луи Бессьер считал, что наверняка станет Папой.
Всё, что ему было нужно, это создать Святой Грааль, самую желанную реликвию христианского мира, и чтобы быть уверенным в том, что он сможет его сделать, он предпринял огромные и дорогостоящие усилия и соорудил этот фальшивый Грааль, но кубок ускользнул из его рук, и после смерти Папы корона досталась другому человеку.
Но Бессьер не терял надежды. Милостию божию Папа был болен и мог умереть в любой момент.
Дуглас отметил тон кардинала и удивился.
— Ты не хочешь мира?
— Конечно, я хочу мира, — сказал кардинал, я даже был назначен Папой вести переговоры о мире с англичанами. Хочешь еще горсть миндаля?
— Я думал, что Папа желает англичанам поражения, — промолвил Дуглас.
— Так и есть.
— Но понуждает к миру?
— Папа не может поощрять войну, — заявил Бессьер, — так что он проповедует мир и посылает меня вести переговоры.
— А ты? — спросил Дуглас, не закончив предложения.
— Я веду переговоры, — беспечно произнес Бессьер, — и дам Франции мир, который хочет его святейшество, но даже он знает, что единственный способ принести Франции мир — это победить англичан. Так что да, милорд, дорога к миру лежит через войну. Еще миндаля?
Зазвучал горн, призывая две группы рыцарей подойти к краю наклонного поля. Маршалы осматривали копья, чтобы убедиться, что у них на концах деревянные заглушки, так что они не смогут пробить щиты или доспехи.
— Будет война, — произнес Дуглас, — а мы здесь играем в игры.
— Его величество нервничает из-за Англии, — откровенно сказал Бессьер. — Он боится их лучников.
— Лучников можно победить, — яростно заявил Дуглас.
— Правда?
— Да. Есть способ.
— Никто не нашел его, — объявил кардинал.
— Потому что они идиоты. Потому что они думают, что единственный способ вести войну — это играть верхом на лошади. Мой отец присутствовал при сожжении Баннока, ты слышал про эту битву?
— Увы, нет, — ответил кардинал.
— Мы сокрушили английских ублюдков, порвали их на куски, лучников и всех остальных. Это было сделано. Это нужно было сделать.
Кардинал наблюдал, как французские рыцари строились в линию из десяти человек. Оставшиеся пять собирались пойти в атаку в нескольких шагах позади, чтобы воспользоваться преимуществом хаоса, созданного ударом первых десяти.
— Кого следует бояться, — сказал Бессьер, делая жест рукой с орехом, — так это вон того детину с ярким щитом, — он указал на крупного человека на большом коне, облаченного в сверкающие доспехи и держащего щит с изображением сжатого красного кулака на поле с оранжевыми и белыми полосами.
— Его зовут Жослин из Берата, — сказал кардинал, и он глупец, но великий боец. Его ни разу не побеждали в последние пять лет, за исключением, конечно, Роланда де Веррека, а его, увы, здесь нет.
Жослин из Берата был тем самым человеком, с которым разговаривал Робби Дуглас перед тем, как рыцари отправились на край поля.
— Где находится Берат?
— На юге, — туманно ответил Бессьер.
— Откуда мой племянник его знает?
Бессьер пожал плечами.
— Не могу сказать, милорд.
— Мой племянник был на юге, — сказал Дуглас, — до того, как пришла чума. Он путешествовал с одним англичанином, — он сплюнул. — С каким-то проклятым лучником, — добавил он.
Кардинал вздрогнул. Он знал эту историю, слишком хорошо знал. Проклятым лучником был Томас Хуктон, которого Бессьер винил за потерю и Грааля, и трона Святого Петра.
Кардиналу также было известно о Робби Дугласе, поэтому он и приехал на турнир.
— Твой племянник здесь? — спросил он.
— На пегой лошади, — Дуглас кивнул в сторону шотландцев, которые были так плохо вооружены по сравнению со своими соперниками.
— Я бы хотел с ним поговорить, — объяснил кардинал. — Не будешь ли ты так любезен прислать его ко мне? — но до того, как лорд Дуглас смог ответить, король взмахнул рукой, герольд опустил знамя, а всадники пришпорили коней.
Бессьер немедленно пожалел о сделанной ставке. Лошади шотландцев выглядели такими костлявыми по сравнению с великолепными боевыми конями французов, и французы скакали плотным строем, нога к ноге, как и должны скакать рыцари, а шотландцы медленно пересекли отметку и рассеялись по полю, оставив друг между другом промежутки, в которые могли проехать соперники.
Они решили ехать в одном широком ряду, все пятнадцать в одной линии, но они также скакали быстро, внося беспорядок, в то время как французы ехали медленно, сохраняя позиции, пустив лошадей в карьер только когда обе группы были примерно в пятидесяти шагах.
Кардинал взглянул на лорда Дугласа, чтобы понять, разделяет ли шотландец его опасения, но Дуглас саркастически улыбался, как будто знал, что должно произойти.
Громкий стук копыт утонул в криках толпы. Король, крайне увлеченный рыцарскими поединками, наклонился вперед в ожидании, и кардинал оглянулся и увидел, как французы в переднем ряду подняли щиты и взяли наперевес копья, готовясь к атаке, и внезапно толпа затихла, как будто затаив дыхание в предвкушении столкновения воинов в доспехах и лошадей.
Кардинал так никогда до конца и не понял, что произошло потом, или, скорее, он не понял, пока ему не объяснили во время пира, используя бутылочки с маслом и уксусом вместо всадников, но когда он смотрел, как произошло столкновение, он ничего не понял.
Строй шотландцев казался таким неровным, но в последнюю секунду они внезапно сошлись вместе и образовали колонну всадников, три в первом ряду, и эта колонна вонзилась в линию французов, как гвоздь в пергамент.
Шотландские копья ударили о щиты, французы были отброшены назад, на высокие луки седел, и колонна разрезала линию и с силой ударила по второй, меньшей группе французских всадников, не ожидавших, что они будут вовлечены в самое начало поединка и не готовых к нападению.
Копье ударилось в основание шлема француза и несмотря на тупой конец раскололо шлем и отбросило рыцаря на луку седла. Лошадь заржала.
Шотландцы в следующих рядах отбросили копья и вытащили мечи или ужасные усиленные свинцом булавы, и теперь двигались в стороны.
Большинство теперь находилось за противниками, ослепленными первой атакой. Один из французов упал, запутавшись в стремени, и лошадь волочила его прочь с поля.
Всё, что видел кардинал — это полный хаос, но очевидно, что шотландцы побеждали.
Еще двое французов упали, и Скалли, который бросался в глаза из-за того, что не носил шлем, дважды опустил свою булаву на шлем с великолепным плюмажем, ударяя снова и снова, приподнявшись на стременах с перекошенным лицом, и всадник, явно оглушенный, соскользнул на землю, а Скалли развернулся к следующему человеку, в этот раз взмахнув булавой так, что она приземлилась прямо на прорези для глаз в шлеме.
Тот человек мгновенно свалился, а шотландцы теперь искали новых врагов, бросаясь в разные стороны в решимости покончить с французскими рыцарями.
Жослин из Берата придерживал лошадь и дрался с Робби Дугласом и еще одним человеком.
Его меч был быстр и опасен, но Скалли подъехал сзади и обрушил свою булаву на его спину, и Жослин, понимая, что не сможет драться с тремя сразу, прокричал, что сдается, и Робби Дугласу пришлось встать между Жослином и Скалли, чтобы тот не нанес еще один удар булавой, который грозил сломать французу позвоночник.
Скалли повернулся, увидел нетвердо стоящего на ногах француза с обнаженным мечом, пнул его ногой в лицо и поднял булаву, чтобы прикончить, но подбежали герольды, чтобы вмешаться в схватку, и взвыли горны, и другой шотландец остановил удар Скалли.
Толпа просто онемела. Скалли прорычал с досадой, мотая головой из стороны в сторону в поисках очередного рыцаря, которого можно было бы ударить, но только один француз, Жослин из Берата, был еще в седле, а он сдался.
Поединок был быстрым, жестоким и односторонним, и кардинал осознал, что у него перехватило дыхание.
— Демонстрация шотландской доблести, милорд? — поинтересовался он у лорда Дугласа.
— Лишь представь, что они сражаются с англичанами, — прорычал тот.
— Это ободряющая мысль, милорд, — сказал кардинал, наблюдая, как бегут слуги, чтобы помочь упавшим французским рыцарям, один из которых вообще не двигался.
Его шлем был рассечен, и из прорези для глаз сочилась кровь.
— Чем скорее мы выпустим вас против англичан, тем лучше, — продолжил Бессьер.
Дуглас повернулся, чтобы посмотреть на кардинала.
— Король тебя послушает? — спросил он.
— Я даю ему советы, — беззаботно заявил Бессьер.
— Тогда скажи ему, чтобы послал нас на юг.
— Не в Нормандию?
— Щенок Эдуард на юге.
— Принц Уэльский?
— Щенок Эдуард, — сказал Дуглас, — и мне он нужен. Я хочу, чтобы он мне сдался. Я хочу, чтобы он стоял на чертовых коленях и просил пощады.
— И ты ее даруешь? — спросил Бессьер, позабавленный страстью, звучащей в голосе шотландца.
— Ты знаешь, что наш король — пленник в Англии?
— Конечно.
— И выкуп сломит наши спины. Я хочу получить щенка Эдуарда.
— А! — понял Бессьер. — Так значит, выкупом за вашего короля будет принц Уэльский?
— Именно.
Бессьер протянул руку и дотронулся своим пальцем в перчатке до руки шотландца.
— Я сделаю это, раз ты просишь, — тепло обещал он, — но сначала я хочу, чтобы ты познакомил меня со своим племянником.
— С Робби?
— С Робби, — подтвердил кардинал.
Бессьер встретился с Робби тем же вечером на пиру после турнира, устроенном французским двором. Они ели угря, вареного в вине, баранину с инжиром, жареных певчих птиц, оленину и многие другие блюда в большом зале, где за ширмой пели менестрели.
Шотландские воины ели вместе, прилипнув к столу, как будто защищаясь от мстительных французов, которые предположили, что против их чемпионов применили какую-то незнакомую языческую магию, рожденную на диких северных холмах, так что когда Робби позвали, и дядя приказал подчиниться, он пересек зал, сильно нервничая.
Он поклонился королю, потом последовал за слугой к столу, где перед кардиналом стояли четыре подноса.
— Садись рядом со мной, юноша, — приказал кардинал.
— Ты любишь жареных жаворонков?
— Нет, ваше преосвященство.
— Пососи мясо на костях, и ты почувствуешь этот восхитительный вкус, — кардинал положил крохотную птицу перед Робби. — Ты хорошо дрался, — сказал он.
— Мы дрались как всегда, — ответил Робби.
— Я наблюдал за тобой. Через минуту ты бы победил графа Берата.
— Сомневаюсь, — нелюбезно отметил Робби.
— Но потом вмешалось это животное твоего господина, — сказал кардинал, посмотрев на Скалли, согнувшегося над своей едой, как будто он боялся, что ее могут отнять. — Почему он носит кости в волосах?
— Чтобы вспоминать о людях, которых убил.
— Кое-кто считает, что это колдовство, — произнес кардинал.
— Это не колдовство, ваше преосвященство, просто убийственное мастерство.
Кардинал пососал жаворонка.
— Мне сказали, сэр Роберт, что ты отказался драться с англичанами?
— Я дал клятву.
— Человеку, отлученному от церкви. Человеку, женатому на еретичке. Человеку, который является признанным врагом церкви, Томасу из Хуктона.
— Человеку, который спас мне жизнь, когда я заболел чумой, — сказал Робби, — и человеку, который заплатил за меня выкуп, чтобы освободить меня.
Кардинал вытащил кусочек кости из зубов.
— Я вижу человека, который носит кости в волосах, а ты рассказываешь мне, что заболел чумой и выжил с помощью еретика.
А сегодня днем я наблюдал, как вы победили пятнадцать отличных воинов, которых не так то легко победить. Мне кажется, сир Роберт, что вы используете какую-то помощь неестественной природы.
Может быть, вам помогает дьявол? Ты отрицаешь использование колдовства, но факты предполагают обратное, разве ты с этим не согласен? — он задал этот вопрос очень вкрадчиво, а потом замолчал, чтобы сделать глоток вина.
— Возможно, мне следует поговорить со своими доминиканцами, сир Роберт, и сказать им, что от твоей души несет грехом. Возможно, мне следует велеть им зажечь свои костры и взвести колеса с веревками на своих машинах, которые растягивают человека, пока он не сломается.
Он улыбался, а его пухлая правая рука массировала левое колено Робби.
— Одно мое слово, сир Роберт, и твоя душа будет в моей власти.
— Я добрый христианин, — дерзко сказал Робби.
— Тогда ты можешь мне это доказать.
— Доказать?
— Осознав, что клятва, данная еретику, не связывает тебя ни на небесах, ни на земле. Лишь в аду, сир Роберт, эта клятва имеет власть. И я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что.
Если ты откажешь, я скажу королю Иоанну, что зло вошло в его королевство, и попрошу доминиканцев исследовать твою душу и сжечь это зло в твоем теле. Выбор за тобой. Ты будешь есть этого жаворонка?
Робби покачал головой и посмотрел, как кардинал обсасывает мясо с хрупких костей.
— Что сделал? — нервно спросил он.
— Послужил его святейшеству Папе, — сказал Бессьер, предусмотрительно умолчав о том, какого Папу он имеет в виду. Послужить нужно было ему самому, молившемуся каждую ночь, чтобы стать следующим человеком с кольцом рыбака на пальце.
— Ты слышал про орден Подвязки?
— Да, — ответил Робби.
— А про орден Святой Девы и Святого Георгия? — продолжал Бессьер, — или про орден Перевязи в Испании? Или орден Звезды, учрежденный королем Иоанном?
Группы великих рыцарей, сир Роберт, принесли клятву друг другу, королю и благородному делу рыцарства. Мне поручили создать подобный орден, группу рыцарей, присягнувших церкви и во славу Христа.
Он произнес это так, как будто Папа велел создать орден, но это была идея Бессьера.
— Человек, служащий церковному ордену, — продолжал он, — никогда не познает ни муки ада, ни агонию чистилища. Человеку, что служит нашему новому ордену, будут рады на небесах, где он будет петь вместе со святыми в хоре сияющих ангелов! Я хочу, чтобы ты, сир Роберт, послужил ордену Рыбака.
Робби молчал, наблюдая за кардиналом. Люди подбадривали жонглера, управляющегося с полудюжиной горящих факелов, балансируя на ходулях, но Робби его не замечал.
Он думал о том, что его душа освободится от бессрочных обязательств, если он станет рыцарем на службе Папы.
— Я хочу, чтобы величайшие рыцари христианского мира дрались во славу нашего Спасителя, — продолжал кардинал, — и каждый, кто дерется, получит небольшое пособие от церкви, достаточное, чтобы прокормиться и содержать слуг и лошадей.
Кардинал положил на стол три золотых монеты. Он знал о склонности Робби к азартным играм и о его проигрышах. — И твои грехи будут прощены, — сказал он, — если ты станешь рыцарем Рыбака и будешь носить орденскую ленту.
Он вытащил из мешочка накидку, сделанную из тончайшего белого шелка с золотой бахромой и с вышитыми на ней алыми ключами.
Папа ежедневно получал дары, которые складывались в ризнице Авиньона, и Бессьер перед тем как покинуть город порылся в тюках и обнаружил несколько накидок, сшитых монахинями Бургундии и посланных Папе, каждая была любовно вышита ключами Святого Петра.
— Бог будет на стороне того человека, который носит эту орденскую ленту во время битвы, — продолжал кардинал, — ангелы обнажат свои огненные мечи, чтобы защитить его, а святые будут молить Спасителя нашего подарить ему победу. Человек, который носит эту орденскую ленту, не может проиграть битву, но также может и не сдерживать клятву, данную безбожному еретику.
Робби жадно уставился на великолепную накидку, представляя ее вокруг своего пояса по время битвы.
— У Папы есть враги? — спросил он, гадая, с кем ему нужно будет сражаться.
— У церкви есть враги, — резко ответил Бессьер, — потому что дьявол никогда не прекращает борьбу. А у ордена Рыбака, — продолжал он, — уже есть задание, благородное задание, возможно, самое благородное во всем христианском мире.
— Какое задание? — спросил Робби, понизив голос.
В качестве ответа кардинал кивнул в сторону священника, сидевшего рядом с ним. Приглашенный присоединиться к разговору священник с ярко-зелеными глазами показался Робби полной противоположностью кардинала практически во всем.
Бессьер обладал обаянием, а священник выглядел суровым и непреклонным; кардинал был пухлым, а священник — тощим как лезвие; кардинал был одет в красный шелк, подбитый мехом горностая, а другой священнослужитель носил черное, хотя Робби заметил проблеск алой подкладки под одним из рукавов.
— Это отец Маршан, — сказал кардинал, — и он будет капелланом нашего ордена.
— Милостию Божьей, — отозвался Маршан. Его странные зеленые глаза остановились на Робби, и губы скривились в неодобрении того, что предстало его взору.
— Расскажи моему юному шотландскому другу, отец, священное задание ордена Рыбака.
Отец Маршан дотронулся до распятия, свисающего с его шеи.
— Святой Петр, — сказал он, — был рыбаком, но больше, чем просто рыбаком. Он был первым Папой, и Господь дал ему ключи от рая и всего мира. Хотя также у него был и меч, сир Роберт. Может быть, ты помнишь эту историю?
— Не совсем, — ответил Робби.
— Когда люди дьявола пришли арестовать Господа нашего в Гефсиманских садах, Святой Петр вытащил меч, чтобы защитить его. Задумайся об этом! — голос Маршана внезапно наполнился страстью.
— Благословенный Святой Петр вытащил меч, чтобы защитить Спасителя, нашего драгоценного Христа, нашего сына Божьего! Меч Святого Петра — это оружие Господа для защиты церкви, и мы должны найти его! Церковь в опасности, и нам необходимо оружие Господа. Это Божья воля!
— Разумеется, — произнес кардинал, — и если мы найдем этот меч, сир Роберт, самому достойному рыцарю ордена Рыбака будет дозволено охранять и носить его, и пользоваться им в битве, так что сам Господь будет на его стороне в каждом сражении.
Этот человек станет величайшим рыцарем всего христианского мира. Итак, — он подтолкнул монеты и накидку чуть ближе к Робби, — как говорится в Писании, сир Роберт, «choisissez aujourd’hui qui vous voulez servir».
Он процитировал Писание по-французски, потому что был уверен, что Робби не знает латынь.
— Сегодня, сир Роберт, ты должен сделать выбор между добром и злом, между клятвой, которую принес еретику, и благословением самого Папы.
Кардинал перекрестился.
— Сегодня ты должен выбрать, кому хочешь служить, сир Роберт Дуглас.
А на самом деле выбора не было. Робби протянул руку к накидке и почувствовал слезы на глазах. Он нашел свое предназначение и будет служить Господу.
— Благословляю тебя, сын мой, — сказал кардинал. — А теперь иди и помолись. Поблагодари Господа за то, что сделал правильный выбор.
Кардинал смотрел, вслед уходящему Робби.
— Итак, — сказал он отцу Маршану, — это первый из твоих рыцарей. Завтра попытайся найти Роланда де Веррека. Но пока, — он указал на Скалли, — приведи это животное.
Так появился на свет орден Рыбака.
Брат Майкл был несчастен.
— Я не хочу быть госпитальером, — сказал он Томасу. — У меня кружится голова при виде крови, меня тошнит.
— У тебя есть призвание, — заявил Томас.
— Быть лучником? — предположил брат Майкл.
Томас засмеялся.
— Скажи мне это лет через десять, брат. Именно столько нужно, чтобы научиться управляться с луком.
Был полдень, и они дали лошадям отдохнуть. Томас взял с собой двадцать человек, латников, их задачей было просто защищать от бандитов, разбойничающих на дорогах.
Он не осмелился взять лучников. Эллекены взяли с собой луки, но когда он путешествовал с небольшой группой, вид устрашающих английских луков возбуждал врагов, так что все люди, которых он взял с собой, говорили по-французски.
Большинство были гасконцами, но было также два немца, Карил и Вульф, которые приехали в Кастийон д'Арбизон, чтобы присягнуть на верность.
— Почему вы хотите служить мне? — спросил их Томас.
— Потому что ты побеждаешь, — дал простой ответ Карил. Немец был худым и быстрым бойцом, его правую щеку пересекало два параллельных шрама. — Когти бойцового медведя, — объяснил он. — Я пытался спасти собаку. Я любил эту собаку, а медведь нет.
— Собака умерла? — спросила Женевьева.
— Да, — ответил Карил, — но и медведь тоже.
Женевьева отправилась вместе с Томасом. Она всегда оставалась подле него, опасаясь, что если окажется одна, церковь снова ее найдет и попытается поджарить, поэтому она настояла, что будет сопровождать его. Кроме того, как она объяснила, нет никакой опасности.
Томас планировал лишь провести пару дней в Монпелье в поисках ученого, который сможет объяснить, что означает монах посреди снега, и тогда они поспешат обратно в Кастийон д'Арбизон, где ждали его остальные люди.
— Если я не могу быть лучником, — сказал брат Майкл, — тогда позволь мне быть твоим лекарем.
— Ты еще не закончил свое обучение, брат, поэтому мы едем в Монпелье. Чтобы ты получил образование.
— Я не хочу получать образование, — проворчал брат Майкл. — Я достаточно образован.
Томас засмеялся. Молодой монах ему нравился, и он достаточно хорошо понимал, что Майкл отчаянно желает ускользнуть из клетки своего послушания, это отчаяние было знакомо и самому Томасу.
Томас был незаконнорожденным сыном священника и послушно отправился в Оксфорд, чтобы изучить теологию и самому стать священником, но он уже нашел свою новую любовь, тисовый лук.
Большой тисовый лук. И никакие книги, таинства и лекции о невидимой сущности триединого Бога не могли соревноваться с луком. Так Томас стал солдатом.
Брат Майкл, думал он, следует по тому же пути, хотя в случае Майкла роль путеводной звезды играла графиня Бертийя.
Она по-прежнему находилась в Кастийоне д'Арбизон, где как должное принимала поклонение брата Майкла и была добра к нему в ответ, но, казалось, не замечала его томления.
Галдрик, слуга Томаса, который мог и сам позаботиться о себе во время битвы, привел лошадь хозяина от ручья.
— Те люди остановились.
— Близко?
— Довольно далеко позади. Но думаю, что они нас преследуют.
Томас поднялся с берега ручья на дорогу. Примерно в миле или, может, больше, поила лошадей небольшая группа мужчин.
— По этой дороге часто ездят, — сказал Томас. Те люди, и он отметил, что все они были мужчинами, держались позади них уже два дня, но не делали никаких попыток приблизиться.
— Это войско графа Арманьяка, — уверенно заявил Карил.
— Арманьяка?
— Это территория графа, — объяснил немец, взмахом руки очертив всю местность. — Его люди патрулируют дороги, чтобы бандиты держались подальше. Он не сможет собирать налоги с торговцев, если у них не будет товара, который можно ими обложить, так ведь?
На дороге стало еще больше народа, когда они приблизились к Монпелье. У Томаса не было желания привлекать к себе внимание, войдя в город с большой группой вооруженных мужчин, поэтому на следующий день он подыскал место, где бы большинство его людей могли подождать, пока он отправится в город.
Они нашли сгоревшую мельницу на холме к западу от дороги. Ближайшая деревня находилась в миле отсюда, и долина у подножия мельницы была безлюдной.
— Если мы не вернемся через два дня, — сказал он Карилу, — отправь кого-нибудь разузнать, что случилось, и пошли в Кастийон за помощью. И ведите себя тихо.
Мы не хотим, чтобы городской совет отправил людей, чтобы расспросить вас, — он судил о том, что город был близко, по облаку дыма на южном небе.
— А если люди будут спрашивать, что мы здесь делаем?
— Вы не можете позволить себе заплатить за пребывание в городе, поэтому ждете здесь людей графа Арманьяка.
Граф был самым крупным лордом на юге Франции, и никто не посмел бы помешать его людям.
— С этим проблем не будет, — мрачно произнес Карил, — обещаю.
Томас, Женевьева, Хью и брат Майкл поскакали вперед. Их сопровождали всего два латника и Галдрик, и в тот же вечер они достигли Монпелье.
Два городских холма, башни его церквей и покрытые черепицей бастионы отбрасывали длинные тени. Город был окружен высокой бледной стеной, с которой свисали знамена со Святой Девой и ее сыном.
На других был нарисован круг на белом поле, красный, как заходящее солнце. За стенами простиралась поросшая сорняками пустошь, а под сорняками виднелся пепел, хотя в некоторых местах торчали каменные очаги, показывающие, что когда-то здесь стояли дома.
Сгорбленная старая женщина с черным шарфом на голове копошилась рядом с одним из очагов.
— Ты жила здесь? — спросил Томас.
Она ответила по-аквитански, на языке, который Томас едва знал, но Галдрик перевел.
— Она жила здесь, пока не пришли англичане.
— Здесь были англичане? — удивился Томас.
Оказалось, что в прошлом году принц Уэльский подошел близко к Монпелье, очень близко, но в последний момент его армия-разрушитель поменяла направление, но до этого было сожжено каждое здание за пределами городских стен, чтобы не предоставить англичанам ни одного места, где могли бы спрятаться лучники или осадные машины.
— Спроси, чего она ищет, — приказал Томас.
— Что-нибудь, — последовал ответ, — потому что она потеряла все.
Женевьева бросила женщине монету. В городе зазвонил колокол, и Томас побоялся, что это сигнал к закрытию ворот, так что поторопил своих людей.
Колонна повозок, нагруженных древесиной, полотном и бочками, ожидала у ворот, но Томас проследовал мимо. Он был в кольчуге, с мечом, и это отмечало его как привилегированную особу.
Галдрик, скачущий чуть позади, развернул знамя с изображением сокола, держащего сноп ржи. Это была старая эмблема Кастийона д'Арбизон, и полезная вещь, когда Томас не хотел демонстрировать свою верность графу Нортгемптону или что он командовал ужасающими эллекенами.
— Что у вас за дело, сир? — спросил стражник у ворот.
— Мы пилигримы, — ответил Томас, — хотим помолиться.
— Мечи должны находиться в ножнах, пока вы в городе, сир, — с уважением произнес стражник.
— Мы здесь не для драки, — заметил Томас, — только для молитв. Где мы можем найти кров?
— Впереди много таких мест, рядом с церковью Святого Пьера. Лучшее — то, где нарисована святая Лючия.
— Потому что оно принадлежит твоему брату? — догадался Томас.
— Хотел бы я этого, сир, но оно принадлежит моему кузену.
Томас засмеялся, бросил стражнику монету и проскакал под высоким арочным проемом. Стук копыт его лошади отражался эхом от зданий, а колокол продолжал звонить, Томас поехал в сторону церкви Святого Петра, внезапно вдохнув городской дух смердящих отбросов.
Человек в красно-синей тунике, несущий горн с болтающимся на нем знаменем со Святой Девой, пробежал мимо.
— Я опаздываю! — крикнул он Томасу.
Стражник начал закрывать ворота.
— Вам придется подождать до завтра! — крикнул он возницам.
— Погоди, — сказал второй стражник. Он увидел восемь всадников, пересекающих расчищенное поле, копыта их лошадей выбивали клубы пепла и пыли, пока они спешили к городу.
— Какой-то проклятый лорд, — проворчал стражник. Один из всадников развернул знамя, чтобы показать, что они приехали по важному делу. На флаге был изображен зеленый конь на белом поле, хотя на возглавлявшем процессию всаднике был черный жиппон с эмблемой белой розы.
Все восемь всадников носили кольчуги и мечи.
— Дайте им пройти! — закричал стражник на возниц.
— Если ты собираешься их впустить, — обратился к нему возница, который вез дрова, — то почему не нас?
— Потому что вы — просто отбросы, а они нет, — заявил стражник и поклонился всадникам, которые с грохотом проезжали через ворота.
— Я веду здесь дела, — объяснил предводитель возниц стражнику, который и не требовал никаких дальнейших объяснений, а просто захлопнул большие ворота и задвинул засов.
— Примите мою благодарность, — сказал первый всадник и поскакал в город.
Роланд де Веррек прибыл в Монпелье.

Глава пятая

— Предположение, — доктор Люциус проревел достаточно громко, чтобы его слова могли услышать рыбы в Средиземном море, плещущемся в шести милях к югу от Монпелье, — заключается в том, что ребенок, умерший некрещеным, тем самым обречен на вечные муки ада, вечно гореть в дьявольских кострах и навеки быть разлученным с Господом, и на всю ту боль, агонию, сожаления и несчастья, которые влечет за собой подобная судьба. Вопрос: верно ли это предположение?
Никто не ответил.
Доктор Люциус, носивший забрызганную чернилами белую сутану доминиканского ордена, бросил сердитый взгляд на своих напуганных студентов.
Томасу сказали, что этот доминиканец — самый умный человек в университете Монпелье, так что он пришел вместе с братом Майклом в зал, где доктор читал лекцию. Зал, на взгляд Томаса, был наскоро построен путем возведения крыши над маленьким клуатром монастыря Святого Симеона.
Прошлой ночью погода испортилась, небо затянули низкие злые тучи, из которых лил дождь, протекая через плохо пригнанную черепицу в зал для лекций. Доктор Люциус сидел на возвышении за кафедрой, а перед ним стояли три ряда скамеек, на которых сгрудились студенты в черных и темно-синих робах и со скучающими лицами.
Доктор Люциус похлопал себя по бороде. Она была огромная и ниспадала до потрепанной веревки, которой он был подпоясан.
— Мы что, тупые? — потребовал он ответа у своих студентов.
— Мы спим? Мы выпили слишком много вина прошлой ночью? Некоторые из вас, да поможет Господь своей святой церкви, станут священниками. Вы должны будете заботиться о пастве, а в этой пастве будут женщины, чьи дети умрут перед тем, как над ними успеют свершить таинство крещения.
Мать, в слезах и нуждаясь в вашем утешении, спросит вас, попадет ли дитя в компанию святых, и каков будет ваш ответ? — доктор Люциус подождал ответа, но его не последовало. — О, Бога ради, прорычал доктор, — хотя бы у одного из вас должен быть ответ!
— Да, — произнес молодой человек в грязном черном студенческом головном уборе, из-под которого свисали длинные черные волосы, наполовину закрывая лицо.
— А! Мастер Кин проснулся! — воскликнул доктор Люциус. — Он не бесцельно проделал весь этот путь из Ирландии. Спасибо Господу. Так что, мастер Кин, ты скажешь горюющей матери, что ее мертвое дитя в раю?
— Потому что если я скажу ей, что оно в аду, доктор, она начнет стенать и реветь, а в мире мало вещей хуже завывающей женщины. Лучше всего просто избавиться от нее, сказав бедняжке то, что она хочет услышать.
Доктор Люциус скривил рот, возможно, развеселившись.
— Так тебе все равно, мастер Кин, верно ли это предположение, ты лишь хочешь избавиться от звуков рыданий? Ты не подумаешь о долге священника дать утешение этой женщине?
— Сказав бедняжке, что ее дитя отправится в ад? Господи, нет! А если она хорошенькая, то я, конечно, утешу ее.
— Твоя щедрость не знает границ, — едко заметил доктор Люциус, — но давай вернемся к предположению. Оно верно или нет? Кто-нибудь ответит?
Бледный юноша, чей головной убор и платье были безупречной чистоты, откашлялся, и большинство остальных студентов застонали.
Бледный юноша, тощий как голодная крыса, был, очевидно, усердным студентом, на фоне достижений которого усилия остальных выглядели ничтожными.
— Святой Августин, — сказал он, — учит нас, что Господь не простит грехи никому, кроме тех, кто крещен.
— Следовательно? — спросил доктор Люциус.
— Поэтому, — отчетливо произнес юноша, — ребенок обречен на ад, потому что рожден с грехом.
— Так мы нашли ответ? — поинтересовался доктор Люциус. — Согласно авторитетному мнению мастера де Бофора, — бледный юноша улыбнулся и попытался принять вид скромника, — и блаженного Святого Августина. Согласны ли мы? Можем ли мы теперь перейти к обсуждению основных добродетелей?
— Как может ребенок отправиться в ад? — спросил мастер Кин с отвращением. — Что он такого сделал, чтобы это заслужить?
— Будучи рожденным женщиной, — твердо ответил студент по имени де Бофор, — и при отсутствии таинства крещения ребенок обречен страдать за грех, который уже несет в себе.
— Мастер де Бофор задел тебя за живое в этом споре, не так ли? — спросил доктор Люциус ирландского студента.
— Бог не занимается обрядами, — вмешался Томас, разговаривая, как и все остальные, на латыни.
Все замолчали и повернулись посмотреть на незнакомца со смуглым и твердым лицом, облокотившегося на колонну на краю клуатра.
— Кто это тут у нас? — спросил доктор Люциус. — Надеюсь, ты заплатил за посещение моих лекций?
— Я здесь, чтобы сказать, что мастер де Бофор — просто куча дерьма, — заявил Томас, — и не понимает или не читал учение Фомы Аквинского, который уверяет, что Бог не связан с обрядами.
Бог, а не мастер де Бофор, решит судьбу ребенка, и Святой Петр учит нас в своем первом письме к коринфянам, что дитя, рожденной парой, в которой один из родителей — язычник, свято для Господа.
И Святой Августин в священном городе объявил, что родители мертвого ребенка могут найти способ спасти его душу.
— Могут — не значит, что спасут, — рявкнул де Бофор.
— Ты священник? — доктор Люциус проигнорировал де Бофора и задал вопрос Томасу, завернутому в темный плащ.
— Я солдат, — ответил тот и позволил плащу слегка распахнуться, чтобы была видна кольчуга.
— А ты? — доктор Люциус потребовал ответа у брата Майкла, отступившего в один из старых арочных проемов клуатра в попытке отмежеваться от Томаса.
Молодой монах был не рад находиться поблизости от университета и пребывал в дурном расположении духа.
— Ты с ним? — спросил доктор Люциус брата Майкла, указывая на Томаса.
Брат Майкл выглядел встревоженным.
— Я ищу медицинскую школу, — произнес он с запинкой.
— Костоломы и нюхачи мочи дают уроки в Сен-Стефане, — мастер де Бофор хихикнул, а доктор Люциус снова перевел взгляд на Томаса.
— Солдат, говорящий на латыни! — произнес доминиканец с насмешливым восхищением. — Господь будет польщен, но кажется, вернулся век чудес. Разве тебе не следует заниматься убийствами?
— Займусь на досуге, — сказал Томас, — после того, как задам тебе вопрос.
— И как только заплатишь за ответ, — отозвался доктор Люциус, — но пока, — он призвал своих студентов ко вниманию, — хотя у меня нет сомнений, что наш посетитель, — он махнул перепачканной в чернилах рукой в сторону Томаса, — выигрывает споры на полях сражений с помощью грубой силы, он полностью ошибается в этом вопросе.
Некрещеный ребенок обречен на вечные муки ада, и мастер де Бофор покажет почему. Встань, мастер де Бофор, и просвети нас.
Бледный студент вскочил на ноги.
— Мужчина, — заявил он уверенно, — сделан по образу Божиему, но не женщина. Законы церкви в этом вопросе ясны.
Я процитирую Corpus Iuris Canonici в поддержку этого заявления, — но прежде чем он смог продекламировать церковный закон, в коридоре снаружи раздались тяжелые шаги, и голос де Бофора постепенно затих, когда шестеро вооруженных людей в доспехах вошли через арку в помещение для лекций.
Они были одеты в хауберки, поверх которых носили жиппоны с изображением сидящей Девы Марии, все были в шлемах и с копьями.
За ними появились двое мужчин в синих и розовых одеждах городского совета Монпелье, правители города, а потом человек с эмблемой белой розы — Роланд де Веррек.
— Вы нас прервали, — негодующе заявил доктор Люциус, но на латыни, так что никто из вновь прибывших его не понял.
— Вот он, — Роланд де Веррек не обратил внимания на доктора и указал на Томаса. — Немедленно арестуйте его!
— За что? — на этот раз доктор Люциус использовал французский. Едва ли он пытался защитить Томаса, задав этот вопрос, вместо этого он защищал свое достоинство, которое было унижено появлением вооруженных мужчин, и пытался восстановить свой авторитет в помещении для лекций.
— За похищение законной жены другого человека, — ответил Роланд де Веррек, — и за еще более ужасное преступление — ересь. Он отлучен от церкви, и люди его ненавидят. Его имя Томас Хуктон, и я требую, чтобы он был помещен ко мне под надзор, — он сделал знак вооруженным людям схватить Томаса.
Который ругнулся про себя и отступил на два шага назад. Он ухватился за брата Майкла, который все еще таращил глаза на вновь прибывших.
Томас оставил свой меч у Женевьевы, потому что вход в монастырь вооруженным людям был запрещен, но за поясом у него висел короткий нож, и он его вытащил, обхватил левой рукой шею брата Майкла, а острие ножа приложил к его горлу. Брат Майкл издал звук, как будто задыхается, и этот звук остановил городских стражей.
— Отойдите, — сказал им Томас, — или я убью монаха.
— Если ты сдашься без боя, — сказал Томасу Роланд де Веррек, — я попрошу графа Лабруйяда, чтобы обращался с тобой мягко, — он помедлил, как будто ожидая, что Томас опустит нож.
— Взять его, — приказал он стражникам, после того как нож остался у горла брата Майкла.
— Хочешь его смерти? — прокричал Томас. Он плотнее сжал горло юного монаха, и тот взвыл от ужаса.
— Обещаю награду тому, кто его возьмет, — провозгласил Роланд де Веррек, делая шаг вперед. Мысль о награде возбудила студентов, которые с широко открытыми глазами наблюдали за драмой, неожиданно оживившей лекцию по теологии.
Они издали рычание, как охотники, увидевшие добычу, и повскакивали со скамеек, спеша захватить Томаса.
— Он покойник! — заревел Томас, и студенты остановились, опасаясь, что вот-вот брызнет кровь монаха. — Скажи Женевьеве, — прошептал Томас на ухо брату Майклу, — чтобы присоединилась к Карилу.
Женевьева, которой, как женщине, было запрещено входить на территорию монастыря, осталась в таверне с Хью, Галдриком и двумя латниками.
— Господи Иисусе, спаси меня! — выдохнул брат Майкл, и Томас отпустил его и левой рукой толкнул в объятья студентов, а потом побежал налево, в еще один открытый коридор.
Преследователи снова взревели, улюлюкая и вопя. Доктор Люциус закричал, призывая к порядку, но понапрасну, и Томас услышал шаги, увидел справа дверь и распахнул ее.
Это была уборная! Три монаха сидели на стульчаках, взгромоздившись на каменные скамьи, что шли по бокам вонючего помещения, а в дальнем конце в арочном проеме находилась дверь.
Монахи взглянули на Томаса, но не помели пошевелиться, и он схватил одного за бороду и бросил его, с голым задом в нечистотах, на пол.
Сделав то же самое со вторым монахом, он побежал к дальнему концу комнаты. Преследователи наполнили уборную, споткнувшись об упавшего монаха, а Томас выбежал через дверь. Она не была заперта.
Впереди простирался проход с дверьми по каждой стороне. Монашеские кельи? Он бежал с трудом, проклиная старую рану в ноге, из-за которой был не так быстр, как раньше, но ему удалось оторваться от преследователей. Он ворвался через дальнюю дверь с задвижкой на внешней стороне.
В комнату, которая оказалась прачечной с большими каменными чанами, кувшинами и кипами одежды. Он сбросил одежду на пол, толкнул следующую дверь и оказался в примыкающем к помещению маленьком огородике.
Там никого не было, как не было и выхода, за исключением двери, которой он только что воспользовался, а люди кричали в проходе, они были близко, слишком близко. Дождь усилился.
Высокая стена загораживала одну сторону сада, и Томас подпрыгнул, схватился за верхний ряд камней и с помощью своих мускулов лучника подтянулся. Он забросил вверх ногу, залез на стену, встал и побежал по ней туда, где она упиралась в скат черепичной крыши.
Люди высыпали в огород, когда он взбирался по крыше. Из-за дождя черепица стала скользкой, и он упал за несколько мгновений до того, как добраться до конька крыши.
— Он там! — с энтузиазмом прокричал ирландец Кин.
— Направляется в сторону кухни!
Томас оторвал кусок черепицы с крыши и швырнул его в студентов, потом еще один. Кин изрыгнул поток грязных ругательств, пригнулся, а Томас уже взобрался на конек крыши и побежал, скрываясь из вида, но слышал, как студенты кричали и улюлюкали в пылу охотничьего азарта.
Преследовать англичанина-еретика было гораздо веселей, чем обсуждать четыре основные добродетели или необходимость крещения младенцев.
Мимо Томаса просвистел арбалетный болт, и он посмотрел влево, заметив человека в ливрее городской стражи, перезаряжающего свое оружие, стоя на помосте возле церкви.
Проклятье. Он сел на конек крыши, потом соскользнул вниз по грязному скату, пока его ноги не врезались в маленький каменный парапет.
— Он в трапезной! — прокричал какой-то человек.
Томас оторвал еще один кусок черепицы и подбросил его высоко и далеко сквозь дождь и над крышами, не прицеливаясь. Он услышал, как черепица ударилась о дом, и звон осколков.
— В другую сторону! — призвал голос. — Он на помещении капитула! Начал звонить колокол, потом к нему присоединился еще один, и Томас услышал шаги на противоположном скате крыши.
Он оглянулся направо и налево, не увидев легкого пути для побега, и внимательно всмотрелся в низкий каменный парапет. Под ним был еще один сад, небольшой и густо засаженный фруктовыми деревьями.
— Налево! — прокричал голос где-то позади него.
— Нет, он пошел в эту сторону! — это был ирландский студент Кин, и он говорил очень уверенно. — Сюда! — прорычал он. — Я видел ублюдка!
Томас вслушивался, как шум погони затихал. Кин увел их в совершенно неправильном направлении, но опасность для Томаса еще не миновала.
Ему нужно было найти способ спуститься с крыш, и он решил рискнуть и сделать это через маленький сад. Он перекинул ноги через парапет и присел на нем, колеблясь, потому что высота была большой, затем посчитал, что другого выбора нет.
Он спрыгнул, продираясь сквозь цветущие ветки и мокрые листья и тяжело приземлился, упав вперед на руки.
Левую лодыжку пронзила резкая боль, и он продолжал стоять на четвереньках, прислушиваясь к звукам погони, голоса преследователей ослабевали. Не двигайся, сказал он себе. Не двигайся, и пусть преследователи уйдут подальше. Жди.
— Арбалет, — раздался голос позади него и совсем рядом, — нацелен тебе в спину. И причинит тебе боль. Очень сильную.
Это была гениальная идея, подумал отец Маршан, избрать аббатство Сен-Дени в качестве места, где орден Рыбака проведет всенощную и обряд посвящения.
Там, под высокими каменными сводами крыш, в вечернем свете, сияющем через густо покрытые пылью великолепные витражи окон, и перед алтарем, нагруженном золотыми сосудами и сверкающим серебром, рыцари ордена Рыбака преклонили колена для благословения.
Пел хор, мелодия казалась печальной, но вдохновляющей, мужские голоса взлетали высоко, то понижались в огромном аббатстве, где короли Франции покоились в своих холодных могилах и на алтаре лежала орифламма, хоругвь аббатства Сен-Дени.
Орифламма являлась французским боевым знаменем, огромный красный шелковый стяг, развевавшийся над королем, когда тот находился на поле битвы. Она был священна.
— Это новая, — прорычал Арнуль д'Одрам, маршал Франции, своему товарищу, лорду Дугласу. — Проклятые англичане захватили последнюю при Креси. Наверное, они сейчас подтирают ей задницы.
Дуглас буркнул вместо ответа. Он наблюдал, как племянник стоит на коленях перед алтарем с четырьями другими рыцарями, а отец Маршан в сияющей ало-белой рясе читает мессу.
— Орден чертова Рыбака, — саркастически произнес Дуглас.
— Редкостная чепуха, согласен, — сказал д'Одрам, — но чепуха, которая может убедить короля отправиться на юг. Ведь именно этого ты хочешь?
— Я приехал, чтобы драться с англичанами. Я хочу отправиться на юг и наподдать чертовым ублюдкам.
— Король нервничает, — заявил д'Одрам, — и пытается увидеть знаки. Возможно, эти рыцари Рыбака убедят его?
— Он нервничает?
— Из-за английских стрел.
— Я говорил тебе, их можно победить.
— С помощью пехоты? — в голосе д'Одрама звучал скепсис. Ему было за пятьдесят, этот крупный человек с седыми волосами и свернутой от удара булавы челюстью состарился на войне.
Он давно знал Дугласа, с тех пор как еще юношей д'Одрам побывал на войне в Шотландии. Он все еще содрогался при воспоминаниях об этой холодной далекой земле, когда думал о той пище, которую там ел, о сырых и неуютных замках, о ее болотах, скалах и вересковых пустошах, но даже если он и не любил эту страну, то восхищался ее людьми.
Шотландцы, объяснил он королю Иоанну, были лучшими бойцами в христианском мире.
— Если они и правда принадлежат христианскому миру, сир.
— Они язычники? — с интересом спросил король.
— Нет, сир, просто живут на краю света и сражаются с демонами, чтобы не свалиться с него.
А теперь две сотни демонов находились здесь, во Франции, отчаянно желая получить шанс сразиться со своим старым врагом.
— Нам следовало вернуться в Шотландию, — прорычал Дуглас д'Одраму. — Я слышал, что перемирие нарушено. Мы можем убивать англичан там.
— Король Эдуард, — спокойно произнес д'Одрам, — вновь захватил Берик, война окончена, англичане победили. Снова заключен мир.
— Проклятый Эдуард, — сказал Дуглас.
— А ты думаешь, что лучников может победить пехота? — спросил д'Одрам.
— Да, — отозвался лорд Дуглас. — Можно бросить на ублюдков несколько всадников, но лошади должны быть в хорошей броне. Дело не в лучниках, дело в лошадях!
Эти проклятые стрелы не протыкают доспехи, хорошие доспехи, но они отправляют лошадей в ад. Доводят животных до безумия. Поэтому они сбрасывают рыцарей, те попадают в ловушку, лошади бросаются во все стороны от боли, потому то все лучники целятся в лошадей.
Стрелы превращают атаку кавалерии в один большой склеп, так что не предоставляйте им лошадей, которых они могут убить, — для обычно молчаливого лорда Дугласа это была длинная речь.
— Твои слова имеют смысл, — согласился д'Одрам. — Я не был при Креси, но слышал, как страдают лошади.
— А пехота может нести щиты, — сказал Дуглас, — или быть одетой в тяжелые доспехи. Они подберутся близко к ублюдкам и прикончат их. Вот как это делается.
— Именно так ваш король сражался при, как его там, Дареме?
— Он выбрал неправильное место для битвы, — пояснил Дуглас, — так что теперь бедняга в плену у ублюдков в Лондоне, а мы не можем выплатить выкуп.
— Поэтому тебе нужен принц Уэльский?
— Я хочу, чтобы этот проклятый мальчишка стоял на коленях, обделавшись от страха, лизал навоз на моих сапогах и умолял о пощаде, — Дуглас рассмеялся, и эхо этого смеха прокатилось по аббатству.
— А когда у заполучу его, то обменяю на своего короля.
— У него есть определенная репутация, — мягко заметил д'Одрам.
— Какая? Азартные игры? Женщины? Роскошь? Бога ради, он же щенок.
— В двадцать шесть? Щенок?
— Щенок, — настаивал Дуглас, — и мы можем загнать его в клетку.
— Или Ланкастера.
— Говеный Ланкастер, — Дуглас сплюнул. Генри, герцог Ланкастер, вышел со своей армией из Бретани и опустошал Мэн и Анжу.
Король Иоанн подумывал повести армию против него, предоставив старшему сыну докучать принцу Уэльскому на юге, и именно этого и боялся Дуглас.
Ланкастер не был глупцом. Столкнувшись с большой армией, он, скорее всего, отступил бы к крупным крепостям Бретани, но принц Эдуард Уэльский был молод и упрям.
Он пережил прошлое лето, проведя свою разрушительную армию по всему Средиземноморью и обратно в Гасконь, не встретив настоящего сопротивления, и это, конечно же, воодушевило его на кампанию, которую он только что начал.
Дуглас был уверен, что принц отойдет слишком далеко от своих безопасных укрытий в Гаскони, и его можно будет поймать в ловушку и победить.
Английский принц был слишком безответственным, слишком увлечен своими шлюхами и золотом, слишком пристрастился к роскоши своего привилегированного положения. И выкуп за него будет огромен.
— Мы должны отправиться на юг, — сказал Дуглас, а не пердеть этой чепухой с рыбаками.
— Если ты хочешь идти на юг, — предложил д'Одрам, — тогда помоги чем только сможешь ордену Рыбака. Король нас не слушает! Но он прислушивается к кардиналу. Кардинал может его убедить, а кардинал хочет идти на юг. Так что делай то, чего хочет кардинал.
— Я сделал! Позволил ему забрать Скалли. Бога ради, Скалли — не человек, это животное. У него сила быка, когти медведя, зубы волка и чресла как у козла. Он и на меня наводит ужас, так что одному Богу известно, что он сделает с англичанами. Но что, Бога ради, от него нужно Бессьеру?
— Кое-какую реликвию, как мне сказали, — ответил д'Одрам, — и он верит, что эта реликвия принесет ему папский престол, а папский престол даст ему власть. А если он станет Папой, друг мой, лучше, чтобы он был на твоей стороне, а не наоборот.
— Но сделать Скалли рыцарем, Боже всемогущий! — Дуглас расхохотался.
И все же Скалли был там, на ступенях у высокого алтаря, стоя на коленях между Робби и рыцарем по имени Гвискар де Шовиньи, чьи земли в Бретани были отняты англичанами.
Де Шовиньи, как и остальные, был известен своими подвигами на турнирах по всей Европе. Отсутствовал лишь Роланд де Веррек, и отец Маршан послал людей по всей Франции, чтобы разыскать его.
Это были лучшие бойцы, которых смог найти кардинал, величайшие воины, люди, которые вселяли страх в противника. Теперь они будут убивать во имя Христа, или, по крайней мере, для кардинала Бессьера.
Последние солнечные лучи на небе исчезли, и витражи потемнели. По всему аббатству на многих алтарях сияли и мерцали свечи, а священники бормотали молитвы по усопшим.
— Вы были избраны, — сказал отец Маршан мужчинам в доспехах, преклонивших колена перед алтарем. — Вы были избраны, чтобы стать воинами Святого Петра, рыцарями Рыбака.
Ваша задача такая же великая, как и награда. Грехи ваши будут прощены, вы освободитесь от всех данных ранее клятв, и вам будет дарована сила ангелов, чтобы побеждать врагов.
Вы выйдете отсюда новыми людьми, связанными друг с другом клятвой верности, освященной Богом. Вы избраны, как и он, вы исполните его волю и однажды встретитесь с ним в раю.
Робби Дуглас почувствовал прилив чистой радости. Он так долго искал свое предназначение. Он думал, что найдет его в компании женщин или в дружбе с другими воинами, но знал, что грешен, и это знание отравляло его жизнь. Он играл, не сдерживал свои обещания.
Он был турнирным бойцом, которого боялись по всей Европе, но всё же чувствовал себя слабым. Он знал, что дядя презирает его, но сейчас, перед сверкающим алтарем и строгим голосом отца Маршана, он почувствовал, что обрел избавление.
Он стал рыцарем Рыбака, которому церковь дала задание и обещала награду на небесах. Он чувствовал, как его душа воспарила в этот торжественный момент, и поклялся самому себе, что будет служить этой группе людей, отдавая и сердце, и силу.
— Останьтесь здесь и молитесь, — велел рыцарям отец Маршан, — завтра мы отправляемся на юг с нашей миссией.
— Благодарение Господу, — сказал Робби.
А Скалли выпустил газы. Звук отразился от стен аббатства и затих.
— Господи, — произнес Скалли, — на этот раз мокрый.
Орден Рыбака был освящен и отправлялся на войну.
— Секрет в том, — сказал Томас, — чтобы вложить болт в паз.
— Болт?
— Болт. Стрелу.
— А! — произнесла женщина. — Я была уверена, что что-то забыла. Такое случается, когда стареешь. Начинаешь забывать всякое. Мой муж показал мне, как пользоваться этими штуковинами, — она положила арбалет на маленькую деревянную скамейку между двумя апельсиновыми деревьями, — но я ни разу не стреляла.
Хотя у меня возникало искушение пристрелить его. А ты убегаешь?
— Да.
— Мы промокнем. Пойдем внутрь, — женщина была старой и сгорбленной, маленького роста и едва доставала Томасу до пояса. У нее было проницательное смуглое лицо, покрытое морщинами. Она носила сутану монахини, но поверх нее — дорогой шерстяной алый плащ, отороченный горностаем.
— Где я? — спросил Томас.
— Ты спрыгнул в монастырь. Монастырь Святой Дорки. Полагаю, я должна тебя поприветствовать, так что добро пожаловать.
— Святой Дорки?
— Она совершила много хороших деяний, как мне сказали, так что уверена, что она была ужасно скучной, — старуха прошла через низкую дверь, и Томас, последовав за ней, подобрал арбалет.
Это было прекрасное оружие с ложем из каштана, отделанным серебром.
— Он принадлежал моему мужу, — объяснила женщина, — у меня так мало от него осталось, что я сохранила его на память. Не то чтобы я и правда хотела о нем вспоминать. Он был на редкость отвратительным, как и его сын.
— Его сын? — спросил Томас, положив арбалет на стол.
— И мой сын. Граф Мальбюисон. Я вдовствующая графиня одноименного графства.
— Миледи, — произнес Томас с поклоном.
— Боже ты мой! Манеры еще не позабыты! — радостно заявила графиня, потом уселась в кресло с подушками и похлопала по коленям. На мгновение Томас решил, что она приглашает его там сесть, но потом, к своему облегчению, увидел серого кота, появившегося из-за спинки кресла и прыгнувшего женщине на колени.
Она махнула рукой, как будто приглашая Томаса присесть где-нибудь, но он остался стоять. Комната была небольшой, всего четыре или пять шагов в каждом направлении, но заполнена мебелью, которая, казалось, была бы уместнее в большом зале.
Там был стол, покрытый гобеленом, два больших сундука, скамья и три кресла.
На столе стояли четыре массивных подсвечника, несколько кубков и блюд и богато украшенный шахматный набор, а на побеленных стенах висели распятие и три кожаных панно, на одном была нарисована охотничья сцена, на втором — пахарь, а на третьем — пастух со стадом.
Гобелен, изображающий двух единорогов в розарии, свисал над небольшой аркой, за которой, по всей видимости, скрывалась спальня графини.
— А кто ты? — спросила она.
— Меня зовут Томас.
— Томас? Это английское имя? Или норманнское? Ты говоришь как англичанин, я думаю.
— Я англичанин, хотя мой отец был французом.
— Всегда любила полукровок, — промолвила графиня. — Откуда ты бежишь?
— Это очень долгая история.
— Я люблю долгие истории. Меня заперли здесь, потому что иначе я бы тратила деньги, которые предпочитает проматывать моя невестка, так что здесь только монахини составляют мне компанию.
— Они милые женщины, — она помолчала, — в целом, но очень нудные. На столе есть немного вина. Оно не очень хорошее, но лучше, чем ничего. Я люблю разбавлять вино водой, которая в том испанском кувшине. Так кто тебя преследует?
— Все.
— Должно быть, ты очень порочный человек! Великолепно! Что ты натворил?
— Меня обвиняют в ереси, — ответил Томас, — и в похищении жены другого человека.
— О, дорогуша, — сказала графиня, — не будешь ли ты так любезен принести мне вон то одеяло? Темное. Здесь редко бывает холодно, но сегодня просто озноб пробирает. Ты еретик?
— Нет.
— Кто-то, должно быть, считает, что да. Что ты сделал? Отрицал триединство?
— Расстроил кардинала.
— Не очень-то мудро с твоей стороны. Которого?
— Бессьера.
— О, это ужасный человек! Свинья! Но опасная свинья, — она помедлила, погрузившись в раздумья. За внутренней дверью послышались голоса, женские голоса, но они затихли.
— Здесь в монастыре мы многое слышим, — продолжала графиня, — новости со всего света. Мне кажется, я слышала, что Бессьер искал святой Грааль?
— Да. И не нашел.
— О, дорогуша, конечно же, не нашел. Сомневаюсь, что он существует!
— Вероятно, не существует, — солгал Томас. Он знал, что Грааль существует, потому что нашел его, а когда нашел, то выбросил в океан, где он никому не принесет вреда. А меч, который он ищет? Его тоже придется прятать?
— Так чью же жену ты украл? — поинтересовалась графиня.
— Графа Лабруйяда.
Графиня захлопала.
— О, ты нравишься мне все больше и больше! Отличная работа! Лабруйяд — подлое создание! Мне всегда было жаль эту девочку, Бертийю.
Такая хорошенькая малышка! Не могу представить себе ее брачное ложе, вернее, наоборот, могу! Ужас. Это как быть покрытой хрюкающим мешком прогорклого сала. Разве она не сбежала с юным Вийоном?
— Да. Я вернул ее, а потом снова забрал.
— Все это звучит очень запутанно, так что тебе придется начать с начала, — графиня неожиданно замолчала, наклонилась вперед и зашипела сквозь зубы. Шипение превратилось в стон.
— Вы нездоровы, — сказал Томас.
— Я умираю, — ответила она. — Ты подумал бы, что доктора в этом городе могут что-то сделать, но они не могут. Что ж, один из них захотел меня разрезать, но я этого не позволила! Так что они понюхали мои воды и сказали, что я должна молиться. Молиться! Ладно, я молюсь.
— Разве нельзя найти лекарство?
— Не от прожитых восьмидесяти двух лет, дорогуша, это неизлечимо, — она раскачивалась взад и вперед на своем кресле, вцепившись в одеяло на груди.
Она глубоко вздохнула, казалось, боль медленно отпускает.
— В зеленой бутыли на столе есть немного вина из мандрагоры. Монахини из лазарета сварили его для меня, они очень добры.
Оно облегчает боль, хотя и туманит разум. Ты не нальешь мне кубок? Не разбавляй водой, дорогуша, а потом можешь рассказать мне свою историю.
Томас дал ей лекарство, а потом поведал свою историю, как его наняли, чтобы победить Вийона, и как Лабруйяд попытался надуть его.
— Так Бертийя находится в твоей крепости? — спросила графиня. — Потому что она нравится твоей жене?
— Да.
— У нее есть дети?
— У Бертийи? Нет.
— Какое счастье. Если бы у нее были дети, этот презренный Лабруйяд мог бы использовать их, чтобы заманить ее обратно. А теперь вместо этого ты можешь убить Лабруйяда и сделать ее вдовой! Это великолепное решение. Вдовы обладают гораздо большим выбором.
— Поэтому ты здесь?
Она пожала плечами.
— Это убежище, а полагаю. Мой сын меня не любит, его жена ненавидит, а я слишком стара, чтобы найти нового мужа. Так что я здесь, лишь я и Николя, — она погладила кота. — Так Лабруйяд жаждет твоей смерти, но он не в Монпелье, так? Так кто же преследует тебя?
— Лабруйяд послал человека, чтобы тот сразился со мной. Он начал эту охоту, а студенты к ней присоединились.
— Кого послал Лабруйяд?
— Его зовут Роланд де Веррек.
— О, дорогуша! — казалось, графиню это позабавило. — Юный Роланд? Я очень хорошо знала его бабушку, бедняжку. Слышала, что он прекрасный боец, но, дорогуша, совершенно без мозгов.
— Без мозгов?
— Их разрушили рыцарские романы, дорогуша. Он читает все эти смехотворные истории про рыцарскую доблесть и, поскольку мозгов у него нет, верит в них. Я виню в этом его мать, она очень напориста, все эти молитвы и упреки, а он, бедняжка, верит всему, что она говорит.
Она рассказывает ему, что рыцарство существует, я тоже так думаю, но только не в ее муже, он просто козел. Не то что сын! Рыцарь-девственник! — она хихикнула.
— Насколько глупым может быть юноша? А он очень глуп. Ты слышал о том, как ему явилась Дева Мария?
— Все об этом слышали.
— Он был просто глупым мальчишкой, и я думаю, что мать его напоила! Уверена, что что у Девы Марии есть и более интересные занятия, чем портить жизнь молодому человеку.
Боже ты мой, бедный мальчик! Теперь юный Роланд мечтает стать таким рыцарем, как те, что за круглым столом вашего короля Артура. Боюсь, тебе придется убить его.
— Придется?
— Лучше бы тебе это сделать! Иначе он будет воспринимать тебя как часть своего рыцарского обета и преследовать до края земли.
— Он преследует меня здесь, — уныло заметил Томас.
— Но что тебя занесло в Монпелье?
— Хотел посоветоваться с ученым.
— Их тут полно, — заявила она с пренебрежением, — каких только нет. Они проводят время, споря друг с другом по поводу всяких глупостей, но, может, именно этим и занимаются ученые. Могу я спросить, о чем ты хотел посоветоваться?
— Я ищу одного святого.
— Их вечно не хватает! Какого рода святого?
— Я видел фреску, — сказал Томас, и описал коленопреклоненного на траве монаха, вокруг которого нападали сугробы. — Она рассказывает историю, — сказал Томас, — но, кажется, никто ее не знает и не может сказать мне, кто этот монах.
— Замерзший святой, судя по всему, но к чему тебе знать?
Томас поколебался.
— Мой ленный сеньор, — наконец произнес он, — приказал мне найти одну реликвию и, думаю, этот святой имеет к ней отношение.
— У тебя не все дома, как и у Роланда. Очередной рыцарский обет! — хохотнула она. — Где-то на столе лежит книга, принеси ее мне.
Но, прежде, чем Томас смог найти книгу, неподалеку послышались женские голоса, а затем раздался робкий стук в дверь.
— Мадам? Миледи? — позвал кто-то.
— Что нужно?
— Миледи, вы одна?
— У меня тут мужчина, — отозвалась графиня, — молодой и в самом соку. Ты была права, сестра Вероника, Бог внемлет молитвам.
Дверь толкнули, но она была заперта на засов.
— Мадам? — снова позвала сестра Вероника.
— Сестра, не будь такой дурой, — сказала графиня. — Я просто бормочу вслух, не более.
— Хорошо, мадам.
— Принеси мне книгу, — сказала графиня, слегка понизив голос. Это был небольшой томик, вряд ли больше ладони Томаса. Графиня развязала шнурки и развернула мягкую кожаную обложку.
— Это принадлежало моей свекрови, сказала графиня, — и она была милой женщиной! Бог его знает, как она родила такого монстра, как Анри. Полагаю, было плохое расположение звезд, когда она зачала его, или Сатурн восходил.
Из ребенка, зачатого при восходе Сатурна, не выйдет ничего путного. Люди никогда не задумываются о таких деталях, а на самом деле стоило бы. Довольно прелестная, что скажешь? — Она передала книгу Томасу.
Это был псалтырь. У отца Томаса имелся подобный, хотя и не так богато украшенный, как этот, в котором слова семи покаянных псалмов перемежались красиво выписанными иллюстрациями, оживленными сусальным золотом.
Буквы были очень большими, так что на одной странице помещалось только несколько слов.
— Свекровь плохо видела, — пояснила графиня, когда Томас отметил размер букв, — поэтому монахи сделали буквы большими. Любезно с их стороны.
Большинство картинок изображали святых. Была Радгонд с короной, нарисованная на фоне каменной кладки, а позади нее строилась большая церковь.
Он перевернул жесткую страницу и увидел ужасающую картину ослепления святого Леодегера — солдат протыкал шилом глаз епископа.
— Разве это не пугает?
Графиня наклонился вперед посмотреть картинку.
— Они вырвали и язык тоже. Анри всегда угрожал вырвать мой, но не сделал этого. Полагаю, я должна быть ему благодарна. Это Клементин.
— В мученичестве?
— О да, вырывание кишок — верный путь к святости, бедняжка. Затем последовал Святой Ремигий, совершающий крещение голого мужчины в большом котле. — Это крестят Хлодвига, — пояснила графиня, — не он ли был первый французским королем?
— Думаю, да.
— Полагаю, мы должны быть благодарны, что он стал христианином, — сказала графиня, затем наклонилась вперед, чтобы перевернуть страницу и явила святого Кристофера, несущего младенца Иисуса.
На заднем плане было изображено избиение младенцев, но бородатый святой благополучно уносил младенца Христа с поля, на котором валялись десятки забрызганных кровью мертвых и умирающих детей.
— Выглядит так, будто Святой Кристофер вот-вот выронит младенца, правда? Всегда считала, что Иисус, должно быть, обмочил его, или что-то в этом роде. Мужчины довольно беспомощны с младенцами.
Ох, бедняжка, — последнее замечание относилось к святой Аполлине, которую двое солдат распиливали пополам. Живот был взрезан, кровь текла вниз страницы, а она молитвенно взирала на ангелов, выглядывающих из-за облака.
— Мне всегда было интересно, почему ангелы не спустились и не спасли ее, — заметила графиня. — Должно быть, очень неприятно смотреть, как ее распиливают пополам, но они просто болтались в облаках и ничего не предпринимали!
Не очень-то ангельское поведение. А этот человек просто глупец! — Томас перевернул страницу и увидел изображение Святого Маврикия, стоящего на коленях среди остатков своего легиона.
Маврикий убеждал своих людей, что лучше принять мученическую смерть, чем напасть на христианский город, и его товарищи-римляне прислушались к этому набожному желанию, и художник изобразил кучу переломанных окровавленных тел, разбросанных по полю, в то время как убийцы приближались к коленопреклоненному святому.
— Почему он не дрался? — спросила графиня. — Говорят, что у него было шестьсот солдат, но он вдохновил их на то, чтобы быть зарезанными как овцы. Иногда я думаю, что нужно быть редкостным дураком, чтобы стать святым.
Томас перевернул последнюю страницу и замер.
Потому что там был он, монах на снегу.
Графиня улыбнулась.
— Видишь? Тебе не нужен ученый, а всего лишь старая дама.
Рисунок отличался от того, что был в Авиньоне. Монах в книге не стоял на расчищенном клочке земли, а лежал, свернувшись во сне.
Там не было Святого Петра, но присутствовал маленький дом с правой стороны, и второй монах выглядывал в окно.
Спящий монах, над головой которого светился нимб, лежал на траве, но остальной пейзаж, как и крыша домика, был покрыт толстым слоем снега.
Была ночь, и на темно-синем небе были нарисованы звезды и одинокий ангел, смотрящий с этих звезд, а на полях страницы, разрисованных цветами, находилось имя святого.
— Святой Жуньен, — прочитал Томас. — Никогда о нем не слышал.
— Не думаю, что многие о нем слышали.
— Жуньен, — он повторил имя.
— Он был сыном человека высокого происхождения, — сказала графиня, — и, должно быть, очень набожным, потому что прошел долгий путь, чтобы учиться у Святого Аманда, но прибыл ночью, и Аманд запер дверь.
Поэтому Жуньен постучал в дверь. Но Святой Аманд подумал, что это, наверное, бандиты пришли его грабить, и отказался открывать. Не могу понять, почему Жуньен не объяснил, кто он такой.
Была зима, шел снег, а всё, что ему нужно было сделать — это сказать Аманду, кто он такой! Но очевидно, Жуньен был так же глуп, как и остальные, потому что не смог попасть в дом Аманда и прилег поспать в саду, и, как ты видишь, Господь любезно позаботился о том, чтобы снег на него на падал.
Так что он хорошо выспался и на следующий день непонимание было благополучно разрешено. Это не слишком волнующая история.
— Святой Жуньен, — Томас еще раз повторил это имя, разглядывая спящего монаха. — Но почему о нем написано в этой книге? — поинтересовался он.
— Посмотри на обложку, — предложила графиня.
Томас перевернул обратно негнущиеся страницы и увидел, что на самой первой был нарисован герб с изображением красного льва на белом поле, стоящего на задних лапах. Лев рычал, обнажив клыки.
— Мне незнакома эта эмблема, — сказал он.
— Моя свекровь была из Пуату, — объяснила графиня, — а красный лев — символ Пуату. Все святые в этой книге, дорогуша, связаны с Пуату, и я думаю, что просто не хватило тех, кто был ослеплен, обварен кипятком, обезглавлен, выпотрошен или распилен пополам, поэтому добавили бедняжку Жуньена, просто чтобы заполнить страницу.
— Но не Святого Петра, — сказал Томас.
— Не думаю, что Святой Петр когда-либо бывал в Пуату, так с чего бы ему находиться в книге?
— Я думал, святой Жуньен с ним встречался.
— Уверена, что все святые навещают друг друга, дорогуша, просто поболтать о таких прекрасных вещах, как бормотание молитв, или о том, кто из их друзей был в последнее время сожжен или освежеван заживо, но Святой Петр умер задолго до того, как Жуньен застрял в снегу.
— Конечно, он умер, — сказал Томас, — но есть какая-то связь между Жуньеном и Петром.
— Мне она неведома, — сказала графиня.
— Но кто-то должен знать, — предположил Томас, — в Пуату.
— В Пуату — да, возможно, но сначала тебе нужно выбраться из Монпелье, — произнесла графиня, развеселившись.
Томас криво улыбнулся.
— Обратно через стену монастыря, полагаю.
— Уверена, что те, кто тебя ищет, присматривают за монастырем. Но если бы ты смог подождать но прихода ночи…
— Если вы не возражаете, — галантно ответил Томас.
— Можешь уйти с наступлением темноты. После вечернего богослужения монахини любят поспать. Выходи из двери и иди по коридору, там будет выход на улицу через комнату раздатчика милостыни, что в самом дальнем конце.
Это не займет больше минуты, но до этого времени мы должны провести несколько часов вместе, — она с сомнением посмотрела на него, но потом ее лицо внезапно просветлело. — Скажи мне, ты играешь в шахматы?
— Немного, — ответил Томас.
— Раньше я неплохо играла, — заявила графиня, — но возраст… — она вздохнула и опустила взгляд на кота. — Мой разум стал таким же мягким, как твоя шерсть, правда?
— Если вам будет угодно сыграть, — сказал Томас.
— Я буду играть плохо, — печально произнесла она, — но всё равно, внесем интригу и сыграем на деньги?
— Если хотите, — отозвался Томас.
— Скажем, леопард за каждую игру?. - предложила она.
Томас вздрогнул. Леопард стоил почти пять шиллингов на английские деньги, недельная оплата высококвалифицированного ремесленника.
— Леопард? — спросил он уклончиво.
— Просто чтобы было интереснее. Но ты должен простить мне забывчивость. Мандрагора вызывает у меня сонливость. Боюсь, — ее голос звучал нечетко, но потом она взяла себя в руки, — сильную сонливость, и я совершаю глупейшие ошибки.
— Тогда, возможно, нам не стоит играть на деньги.
— Я могу позволить себе проиграть несколько леопардов, — сказала она искушающе, — может, пару штук, и это добавит в игру остроты, правда ведь?
— Значит, леопард, — согласился Томас.
Графиня улыбнулась и жестом велела ему перенести шахматную доску и фигуры на столик рядом с ее креслом.
— Можешь играть белыми, дорогуша, — сказала она, все еще улыбаясь, когда Томас передвинул первую пешку.
— Это причинит тебе боль, — продолжала она, ее голос звучат совсем нечетко, — очень сильную!

Глава шестая

Выбраться из монастыря оказалось легче, чем смел надеяться Томас. Графиня была права. По коридору, через комнату, заваленную вонючей поношенной одеждой, которая была приготовлена для раздачи бедным, и на улицу, через дверь с единственной щеколдой.
Томас получил урок по шахматам и стал беднее на семь леопардов, но узнал имя святого, принимающего меч Петра, хотя это знание было бесполезным, если бы он не смог сбежать из Монпелье.
Он дожидался глубокой ночи до того как покинуть монастырь, зная, что городские ворота будут закрыты до рассвета. До тех пор ему пришлось бы ждать, потому что он сомневался, что сможет спуститься со стен.
Городской крепостной вал, увешенный знаменами, выглядел слишком высоким и, несомненно, хорошо охранялся.
Он завернулся в свой темный плащ. Дождь прекратился, но улицы еще были мокрыми, на мостовой сияло дрожащее отражение тусклого фонаря, висящего в дверном проеме дома напротив. Ему нужно было где-то спрятаться до рассвета и везение, чтобы ускользнуть от людей, которые, без сомнения, его преследовали.
— Солдат, говорящий на латыни, — раздался голос, — ну разве это не чудо в наше время? — Томас быстро повернулся и замер. Вилы с двумя зубцами были направлены на его живот, а держал их высокий ирландский студент, мастер Кин.
Он был в своем студенческом одеянии, чернеющим в ночи.
— Полагаю, нож еще при тебе, — сказал Кин, — но думаю, что вилы вонзятся в твои кишки до того, как ты перережешь мне горло.
— Я не хочу тебя убивать, — сказал Томас.
— Какое облегчение это слышать, а я-то беспокоился, что умру до утренней молитвы.
— Просто поставь вилы, — сказал Томас.
— Мне и с ними хорошо, — заявил Кин, — я даже некоторым образом доволен собой.
— Почему?
— Они преследовали тебя как свора щенков, загоняющих оленя, но я рассудил, что ты мог лишь спрыгнуть в обитель Святой Дорки, и я был прав. И разве я не умен?
— Очень умен, — произнес Томас. — Так это потому ты отправил их подальше от Святой Дорки?
— Подальше?
— Я слышал как ты кричал, что я ушел в другую сторону.
— Потому что они предложили деньги тому, кто схватит тебя! Для бедного студента это большой соблазн! Зачем делиться деньгами с остальными? Я просто подержу вилы там, где они сейчас находятся, и получу пару месяцев бесплатного эля, шлюх, вина и песнопений.
— Я предложу тебе больше, — сказал Томас.
— Приятно это слышать. Песнопения, конечно, и так бесплатны, но эль, вино и шлюхи? Дороговаты в этом городе. Ты замечал когда-нибудь, как поднимаются цены на шлюх в городе, где много служителей церкви?
Это странно, или, возможно, не учитывает, сколько у девиц клиентов, а это факт. Так сколько ты мне заплатишь?
— Пощажу твою жизнь.
— Бог мой, мышь предлагает жизнь кошке!
— Брось вилы, — предложил Томас, — помоги мне выбраться из города, и я заплачу тебе достаточно, чтобы ходить к шлюхам весь год.
— Твою женщину схватили, — сказал Кин.
Томас похолодел. Он уставился на молодого ирландца.
— Это правда?
— Остановили у северных ворот, взяли с тремя мужчинами и ребенком. Она у сира Роланда, он схватил ее.
— Боже мой, — произнес Томас. — Ты знаешь, где она?
— По слухам, рыцарь-девственник ведет ее на запад, в Тулузу, но это то, что говорят в таверне «Аист», а половина того, что там можно услышать — выдумки.
В прошлом году говорили, что конец света наступит в день Святого Арнульфа, но мы всё еще дышим. Ты думаешь, он и правда девственник?
— Откуда мне знать?
— Просто мне кажется это странным. Девственник! И такой красавчик.
Томас прислонился к монастырской стене и закрыл глаза. Женевьеву забрали. Церковь по-прежнему преследует ее, потому что когда Томас впервые ее встретил, она находилась в камере приговоренных, ожидая сожжения по обвинению в том, что она бегинка, еретичка. Он выругался.
— Нет смысла выражаться, — сказал Кин.
Томас по-прежнему не открывал глаза.
— Я заберу у тебя эти вилы, — произнес он с горечью, — и воткну их тебе в живот.
— Не лучшая твоя идея, — сказал Кин, — потому что я не принесу тебе пользы с вилами в кишках.
Томас открыл глаза. Вилы опустились и теперь были направлены к его ногам.
— Хочешь мне помочь?
— Мой отец лорд, видишь ли. А я — третий сын, а это как у собаки пятая нога, так что он захотел, чтобы я стал священником, да поможет мне Господь, потому что всегда полезно иметь в семье священника.
Делает отпущение грехов более удобным, но мне не по вкусу. Мои старшие братья будут сражаться, а я обречен молиться, но я не собираюсь проводить лучшие годы на коленях.
Так что мне просто нужно, чтобы кто-нибудь дал мне лошадь, кольчугу и меч, и я стану гораздо счастливее.
— О Боже, ты с братом Майклом…?
— Тем монахом? Я подумал, что он с тобой, но никто мне не поверил. Он не выглядел сильно испуганным, когда ты приставил тот нож к его глотке.
— Как тебя зовут? — спросил Томас.
— Эамонн Ог О Кин, — ответил Кин, — но не обращай внимания на Ог.
— Почему?
— Просто не обращай внимания. Это означает, что я моложе своего отца, но ведь все мы моложе отцов, так ведь? В раю будет странный день, когда мы станем старше отцов.
— Ладно, Эамонн Ог О Кин, — произнес Томас, — теперь ты один из моих латников.
— И благодарю Господа за это, — заявил Кин, опуская вилы на мостовую. — больше никакого мелкого дерьма вроде Рожера де Бофора. Как он может верить в то, что дитя обречено на ад? Но он верит! Этот кретин и слизняк в конце концов станет Папой, попомни мои слова.
Томас знаком велел ирландцу замолчать. Где Женевьева? Где бы она ни была, единственное, в чем Томас был уверен, это что ему необходимо выбраться из этого города.
— Твоим первым заданием, — сказал он ирландцу, — будет провести нас через ворота.
— Это будет сложно. Они предложили очень большую награду за твою поимку.
— Они?
— Городской совет.
— Так выведи меня из города, — сказал Томас.
— Дерьмо, — произнес Кин, немного помолчав.
— Дерьмо?
— Телеги с дерьмом, повозки с нечистотами, — сказал ирландец. — Они собирают дерьмо и вывозят на телеге из города, по крайней мере из домов богатых горожан. Беднякам приходится тонуть в дерьме, но и богачей достаточно, чтобы телеги продолжали ездить.
Обычно пара повозок ждет открытия ворот, чтобы покинуть город, и, — он помедлил и бросил убедительный взгляд на Томаса, — поверь мне, стражники не особо старательно осматривают эти телеги.
Они делают шаг назад, затыкают нос и машут им, чтобы скорей проезжали, со всей скоростью, что Бог дает.
— Но сначала, — промолвил Томас, — сходи к таверне у церкви Сен-Пьера и…
— Ты имеешь в виду «Слепые титьки»?
— Таверна у церкви Сен-Пьера…
— «Слепые титьки», — сказа Кин, — так ее называют в городе из-за того, что на вывеске Святая Лючия без глаз, но с крепкой парой…
— Просто сходи туда, — велел Томас, — и найди брата Майкла. — Неохотно отправившийся в эту поездку монах остановился в таверне, и Томас надеялся, что у него есть достоверные сведения о судьбе Женевьевы.
— Я там всех перебужу, — в голосе Кина звучало сомнение.
— Так разбуди, — Томас не осмелился пойти сам, потому что не был уверен, что за таверной не следят. Он достал из кошеля монету. — Купи вина, оно развяжет им языки. Поищи этого монаха, брата Майкла. Посмотрим, знает ли он, что случилось с Женевьевой.
— Она твоя жена, да? — спросил Кин, а потом нахмурился. — Ты веришь в то, что Святая Лючия выковыряла собственные глаза? Иисусе! И все потому, что мужчина похвалил их? Благодарение Господу, ему не понравились ее титьки! Но она все равно стала бы хорошей женой.
Томас взглянул на юного ирландца.
— Хорошей женой?
— Мой отец всегда говорит, что лучший брак — это союз слепой и глухого. Так где я смогу тебя найти после того, как развяжу языки?
Томас указал на переулок рядом с монастырем.
— Я буду ждать там.
— И тогда мы станем сборщиками дерьма. Иисусе, мне нравится быть латником. Ты хочешь, чтобы этот брат Майкл к нам присоединился?
— Господи, нет. Скажи ему, что его долг — изучать медицину.
— Бедняга. Он собирается пробовать на вкус мочу?
— Отправляйся, — сказал Томас, и Кин ушел.
Томас скрылся в переулке, в черной, как монашеская сутана, тени. Он слышал, как в мусоре скребутся крысы, как какой-то человек храпит за закрытым ставнями окном, как плачет ребенок.
Двое стражников с фонарями прошли мимо монастыря, но не взглянули в сторону переулка, где Томас молился о Женевьеве с закрытыми глазами.
Если Роланд де Веррек отдал ее церкви, то ее могли снова приговорить. Но наверняка, думал он, рыцарь-девственник будет удерживать ее ради выкупа, а этим выкупом являлась Бертийя, графиня Лабруйяд, а это означало, что де Веррек будет беречь ее, пока не свершится обмен.
Меч Святого Петра мог подождать, сначала Томас разберется с рыцарем-девственником.
Уже почти наступила заря, когда вернулся Кин.
— Твоего монаха там не было, — сказал он, — но был один конюх с языком без костей. И у тебя проблемы, потому что городской страже велели искать человека с искалеченной левой рукой. Это была битва?
— Пытки доминиканцев.
Кин вздрогнул, взглянув на руку.
— И что они сделали?
— Винтовой пресс.
— А, они не допускают, чтобы потекла кровь, да, потому что Бог ее не любит, но эти ребята все равно могут разбудить тебя, как бы крепко ты не спал.
— Брата Майкла не было в таверне?
— Нет, и тот парень его не видел и, кажется, даже не знал, о ком я говорю.
— Хорошо, значит, он отправился изучать медицину.
— Всю жизнь хлебать мочу, — скривился Кин, — но конюх сказал мне, что другой твой дружок вчера уехал из города.
— Роланд де Веррек?
— Он самый. Он забрал твою жену и ребенка на запад.
— На запад? — озадаченно спросил Томас.
— Он был в этом уверен.
Значит, де Веррек едет в Тулузу? Что там, в Тулузе? Вопросов было масса, но безответных, всё, в чем Томас мог быть уверен, так это в том, что Роланд уехал из Монпелье, что предполагало, что Томас рыцарю-девственнику больше не интересен.
У него была Женевьева, и он, должно быть, знал, что сможет обменять ее на Бертийю, а Томаса, как предполагал Роланд, захватит стража Монпелье.
— Где эти повозки с дерьмом?
Кин повел его в западном направлении. Начали открываться первые двери домов. Женщины несли ведра к городским колодцам, а крупная девушка продавала козье молоко около каменного распятия.
Томас прятал свою искалеченную руку под плащом, пока Кин вел его по переулкам и улочкам, мимо дворов с мычащими коровами.
Зазвонил колокол городской церкви, призывая верующих к ранней молитве. Томас следовал за ирландцем вниз по холму, туда, где улицы не были замощены, и грязь смешивалась с кровью.
Там разделывали скот и жили бедняки, запах нечистот привел их на небольшую площадь, где стояли три телеги.
В каждую было впряжено по паре буйволов, телеги были нагружены широкими бочками.
— Боже ты мой, но дерьмо богатых воняет, — отметил Кин.
— Где возницы?
— Пьют во «Вдове», — Кин указал на маленькую таверну, — а вдова — упрямая старая склочница, которой и принадлежат повозки, а вино входит в оплату.
Они предполагают отправиться в путь, когда откроют ворота, но обычно задерживаются из-за вина, что удивительно.
— Удивительно?
— Вино просто ужасно. На вкус как коровья моча.
— Откуда ты знаешь?
— Вот вопрос, достойный доктора Люциуса. Ты уверен, что хочешь это сделать?
— Как еще я могу выбраться из этого города, черт возьми?
— Фокус в том, чтобы втиснуться между двумя бочками. Просто пролезь в центр телеги, и никто никогда не узнает, что ты там. Я дам тебе знать, когда ты сможешь безопасно туда забраться.
— Ты не спрячешься вместе со мной?
— Меня они не ищут! — сказал ирландец. — Это ты — тот парень, которого хотят повесить.
— Повесить?
— Господи, ты же англичанин! Томас из Хуктона! Главарь эллекенов! Конечно, тебя хотят повесить! Соберется толпа побольше, чем в воскресенье шлюх!
— Что за воскресенье шлюх?
— Ближайшее воскресенье к празднику Святого Николая. Предполагается, что в этот день девушки должны отдаваться мужчинам, но я не видел, чтобы такое происходило. И у тебя не так много времени.
Он замолчал, потому что на противоположной стороне площади наверху открылись ставни. Из окна выглянул человек, зевнул и исчез. По всему городу кукарекали петухи.
На углу площади зашевелилась кипа тряпья, и Томас понял, что там спит нищий.
— Совсем немного времени, — продолжил Кин. — Ворота открыты, так что довольно скоро повозки поедут.
— Боже мой! — произнес Томас.
— Когда ты это сделаешь, ты будешь пахнуть скорее как Иуда Искариот. Я бы залез сейчас, никто не смотрит.
Томас перебежал маленькую площадь и протиснулся в последнюю повозку. Запах просто сбивал с ног.
Бочки были старыми, текли или, скорее, сочились, и днище повозки было на дюйм покрыто слизью. Он услышал смешок Кина, затем глубоко вздохнул и протиснулся между двумя огромными бочками.
Между рядами пузатых бочек едва хватало места, чтобы спрятаться. Что-то капало ему на голову. Мухи ползали по лицу и шее.
Он пытался дышать неглубоко, пока, извиваясь, прокладывал ​​путь в середину повозки, где накинул на голову капюшон. Кольчуга с кожаной подкладкой давала небольшую защиту от склизкой грязи, но он чувствовал, как она просачивается под кольчугу, чтобы пропитать его рубашку, охлаждая кожу.
Ему не пришлось долго ждать. Он услышал голоса, почувствовал, как повозка накренилась, когда двое мужчин взобрались на передние бочки, а затем раздалось щелканье хлыста.
Телега тронулась, ее единственная ось заскрипела. При каждом толчке Томас ударялся головой о протекающую бочку.
Поездка казалась бесконечной, но, по крайней мере, Кин оказался прав по поводу стражников, которые просто махнули телегам рукой и выпустили их через ворота, не предприняв никаких попыток осмотреть, потому что повозка не останавливаясь выехала из тени города на солнечный свет сельской местности.
Кин шел рядом с буйволами, радостно болтая с возницами, а потом телегу сильно тряхануло, когда она поехала вниз, в сторону реки.
Жидкость перелилась через края бочек, и какая-то часть попала Томасу на спину. Он выругался про себя, потом ругнулся еще раз, потому что повозку затрясло, когда она проехала по каким-то корням.
Кин рассказывал длинную историю про собаку, стащившую ногу барашка из монастыря Святого Стефана, но внезапно перешел на английский.
— Выбирайся прямо сейчас!
Ирландец продолжал рассказывать свою историю, а Томас осторожно протиснулся назад по только что вылившемуся дерьму, с каждым толчком телеги все больше нечистот проникало в его одежду.
Он спрыгнул на берег, приземлившись на перешеек между колеями от телеги. Возница, так и не узнав, что вез пассажира, прогромыхал дальше. Кин вернулся к нему, ухмыляясь.
— Иисусе, ты выглядишь просто жутко.
— Спасибо.
— Я вывел тебя из города, так ведь?
— Ты просто живой святой, — сказал Томас. — Теперь нам нужно найти лошадей, оружие и способ, как опередить Роланда.
Он стоял на тропинке между двумя высокими валами, за ними росли оливы. Тропинка спускалась к берегу реки, в которую опорожнялись бочки из первой телеги. Коричневая субстанция плыла вниз по течению.
— И как мы найдем лошадей? — с тоской в голосе спросил Кин.
— Всё по порядку, — сказал Томас. Он прихлопнул муху, а потом взобрался на край дороги и зашагал на север мимо олив.
— Так каков порядок? — спросил Кин.
— Сначала река.
Томас шел, пока не скрылись из вида три телеги, потом сорвал с себя одежду и погрузился в воду. Она была холодной.
— Иисусе, да ты весь в шрамах, — произнес Кин.
— Если хочешь остаться красивым, — заметил Томас, — не становись солдатом. И брось мне мою одежду.
Кин пинком отправил одежду в реку, не прикоснувшись к ней. Томас полоскал ее, топтал и тер камнем, до тех пор пока вода перестала окрашиваться, потом опустил в воду кольчугу, пытаясь избавить металл и кожу от вони.
Он в последний раз опустил голову в воду, пробежался пальцами по волосам и выбрался на берег. Он выжал одежду как только смог, а потом надел ее, все еще мокрую.
Кольчугу он понес в руках. День обещал быть теплым, и рубаха с чулками должны были быстро высохнуть.
— На север, — коротко сказал он. Сначала нужно было найти латников, которых он оставил у развалин мельницы.
— Лошади и оружие, говоришь? — поинтересовался Кин.
— Какую награду за меня предлагают?
— Вес твоей правой руки в золотых монетах, как я слышал.
— Моей руки? — спросил Томас, а потом понял. — Потому что я лучник.
— Это только начало. Вес твоей правой руки золотом и вес твоей отрубленной головы серебром. Они ненавидят английских лучников.
— Это небольшое состояние, — заявил Томас, так что смею сказать, что лошади и оружие найдут нас сами.
— Найдут нас?
— Довольно скоро люди начнут гадать, как я ускользнул из города, так что они придут к нам в этих поисках. А мы пока будем двигаться на север.
Во время ходьбы Томас думал о Женевьеве. Она была запугана до ужаса, когда он впервые ее встретил, и неудивительно. Рядом с тюрьмой, где она находилась, был устроен костер, на котором ее должны были сжечь как еретичку, и зрелище этого костра оставило шрам в ее памяти.
Должно быть, оно и сейчас ее мучит. Он предполагал, что они с Хью в данный момент в безопасности, по крайней мере, до тех пор, пока Роланд не найдет Бертийю, но что потом?
Над рыцарем-девственником посмеивались за его добродетель, но он слыл неподкупным, так ограничится ли он тем, что обменяет Женевьеву и Хью на Бертийю?
Или решит, что его священный долг — отдать Женевьеву церкви, чтобы та смогла закончить свое дело, которое начала много лет назад? Томасу отчаянно нужно было добраться до Карила и других латников. Ему нужны были воины, оружие и лошадь.
Они шли вдоль реки на север. Солнце поднялось выше, и оливы сменились виноградниками. Он заметил пятерых мужчин и трех женщин, обрабатывающих почву на террасах примерно в миле от этого места, но за этим исключением местность была пуста.
По мере возможности он придерживался низин, но всегда направлялся к холмам. Роланд, подумал он, был сейчас по меньшей мере в пяти лигах от города.
— Мне следовало его убить, — произнес он.
— Роланда?
— Мой лучник целился ему в голову. Мне следовало дать ему выстрелить.
— Этого человека трудно убить. Он выглядит таким хрупким, правда? Но я видел, как он дерется в Тулузе, и, Иисусе, ну и быстрый же он! Шустрый, как змея.
— Мне нужно его опередить, — Томас разговаривал скорее сам с собой, чем с Кином. Но почему Тулуза? — Потому что там безопасно, — произнес он вслух.
— Безопасно?
— Тулуза, — сказал Томас, — мы не можем идти за ним в Тулузу. Она принадлежит графу Арманьяку, и его люди патрулируют дороги на север, что означает, что это безопасный маршрут для де Веррека.
Де Верреку нужно было, чтобы Женевьеве не причинили вреда до того, как совершится обмен. И тогда внезапно в его голове всплыл ответ.
— Он едет не в Тулузу, он повернет на дорогу через Жиньяк.
Кин ничего не понимал.
— Жиньяк?
— Есть дорога через Жиньяк, она отходит на север от основной дороги из Тулузы. Ему безопаснее двигаться этим путем.
— Ты уверен, что он идет на север?
— Он идет в Лабруйяд! Вот очевидная цель. Женевьеву могут держать там, пока Бертийя не покорится.
— Сколько до Лабруйяда?
— Пять или шесть дней верхом, — ответил Томас. — И мы можем пройти через холмы, это быстрее.
Или это было бы быстрее, если бы он был уверен, что бандиты не устроят засаду по пути.
Ему нужны были латники. Ему нужны были лучники со своими длинными боевыми луками и стрелами с гусиным оперением. Ему нужно было чудо.
Впереди находились деревни. Их пришлось обойти. Ландшафт оживлялся по мере того, как все больше и больше людей выходили на поля или виноградники.
Все эти крестьяне были далеко, но Томас вырос в сельской местности и знал, что эти люди ничего не пропускают.
Большинство из них никогда в жизни не отъезжали от деревни больше чем на несколько миль, но они знали каждое дерево, каждый куст и животное на этом небольшом пространстве, и такая мелочь как летящая птица могла встревожить их, указывая на вторжение незнакомца, и как только они поймут, что награда, равная весу руки в золоте, находится в пределах досягаемости, они станут безжалостными.
Томас почувствовал, как им овладело отчаяние.
— На твоем месте, — сказал он Кину, — я бы отправился обратно в город.
— Почему это, Бога ради?
— Потому что я теряю время понапрасну, — горько произнес Томас.
— Ты зашел так далеко, — отозвался Кин, — так почему теперь сдаешься?
— И какого черта ты со мной? Тебе просто нужно пойти и забрать эту награду.
— Иисусе, если мне придется просидеть еще один год на лекциях доктора Люциуса и слушать этого презренного червяка Рожера де Бофора, я сойду с ума, точно. Ты сказал, что делаешь людей богатыми!
— Ты этого хочешь?
— Я хочу ехать верхом на лошади, — сказал Кин, — скакать по миру, как свободный человек. Неплохо бы иметь женщину или две. Даже три! Он ухмыльнулся и взглянул на Томаса. — Я хочу быть вне правил.
— Сколько тебе лет?
— Понятия не имею, потому что счет мне никогда хорошо не давался, но, наверное, лет восемнадцать. Или девятнадцать.
— Благодаря правилам ты жив, — сказал Томас. Мокрая одежда натирала, а на сапоге разошелся шов.
— Правила держат тебя на твоем месте, — возразил Кин, — а другие сами устанавливают правила и дают тебе пинка, если ты их нарушаешь, именно поэтому ты их и нарушаешь, да?
— Меня послали в Оксфорд, — сказал Томас. — Как и ты, я должен был стать священником.
— Это так ты выучил латынь?
— Сначала меня учил отец. Латынь, греческий, французский.
— А теперь ты сэр Томас Хуктон, предводитель эллекенов! Теперь ты не следуешь правилам, так ведь?
— Я лучник, — сказал Томас. И лучник без лука, подумал он. — И ты выяснишь, что я установил правила для эллекенов.
— И каковы они?
— Мы делим добычу, мы не бросаем друг друга и мы не насилуем.
— Ага, говорят, что ты поразительный. Ты это слышишь?
— Что?
— Собаку? Может, две? Перелаиваются?
Томас остановился. Они отошли от реки и теперь двигались быстрее, потому что вошли в каштановую рощу, скрывшую их от надоедливых взглядов. Он услышал ветерок, колышущий листья, стук дятла где-то вдалеке, а потом лай.
— Проклятье, — выругался Томас.
— Это может быть просто охота.
— Охота на кого? — спросил Томас и двинулся к краю рощи. Там находилась высохшая канава, а за ней аккуратно сложенные каштановые жерди, которые использовались, чтобы поддерживать лозу.
Террасы виноградников извивались вдаль, вниз к долине реки, а собачий лай, там была не одна собака, шел из этой низины.
Он пробежал несколько шагов по винограднику, пригнувшись, и увидел трех всадников с двумя псами. Они могли просто на кого-нибудь охотиться, но он подозревал, что этим зверем была рука лучника. Двое были вооружены копьями.
Собаки обнюхивали землю и вели всадников в сторону каштановой рощи.
— Я забыл про собак, — сказал Томас, вернувшись к деревьям.
— С ними все будет в порядке, — произнес Кин с радостной уверенностью.
— Они направляются не за твоей правой рукой, — заявил Томас, — и теперь они нас почуяли. Если хочешь уйти, теперь самое подходящее время.
— Господи, нет! Я один из твоих воинов, помнишь это? Мы не бросаем друг друга.
— Тогда оставайся здесь. Попытайся сделать так, чтобы тебя на разорвали собаки.
— Собаки меня любят, — заявил ирландец.
— Я полагаюсь на то, что они отзовут собак, прежде чем те тебя укусят.
— Они меня не укусят, вот увидишь.
— Просто стой здесь и веди себя тихо, — сказал Томас. — Хочу, чтобы они решили, что ты один, — он ухватился за низко опущенную ветку дерева и используя свои натренированные боевым луком мускулы подтянулся, скрылся в листве и припал к ветке. Всё зависело от того, где остановятся всадники, а они наверняка остановятся.
Теперь он их слышал, слышал, как тяжело опускались копыта и быстро бежали собаки, держась впереди. Кин, к изумлению Томаса, упал на колени и воздел сомкнутые в молитве руки.
Хорошо придумано, посчитал Томас, а потом в поле зрения появились собаки. Пара серых волкодавов с текущей из пасти слюной подбежала к ирландцу, и Кин просто открыл глаза, расставил руки и щелкнул пальцами.
— Хорошие собачки, — сказал ирландец. Волкодавы заскулили. Один лег у коленей Кина, а второй лизал его вытянутую руку. — Лежать, мальчик, — сказал Кин по-французски, потом почесал псов за ушами. — Какое прекрасное утро для охоты на англичанина, да?
Всадники были уже близко. Они придержали лошадей, пустив их рысью, пока, пригнувшись, пробирались под низкими ветвями.
— Проклятые собаки, — сказал один из них в изумлении при виде волкодавов, поддавшихся на ласки Кина. — Ты кто такой? — спросил он.
— Человек за молитвой, — ответил Кин, — и хорошего вам дня, господа.
— За молитвой?
— Господь призвал меня принять духовный сан, — заявил Кин самодовольно, — и я чувствую, что нахожусь ближе к нему, когда молюсь под деревьями на заре в такой благословенный день.
Да благословит вас Господь, а что вы, господа, делаете так далеко от дома рано утром? — темная домотканная сутана придавала ему убедительно церковный вид.
— Охотимся, — сказал один из всадников весело.
— Ты не француз, — произнес другой.
— Я из Ирландии, земли Святого Патрика, и молюсь Святому Патрику, чтобы подавил злобу ваших собак. Разве они не милейшие создания?
— Элоиз! Абеляр! — крикнул всадник собакам, но ни одна не пошевелилась. Они остались с Кином.
— А на кого вы охотитесь? — спросил Кин.
— На англичанина.
— Здесь вы его не найдете, — сказал Кин, — а если это тот парень, о котором я думаю, то он наверняка еще в городе.
— Может быть, — произнес один из мужчин. Он со своим товарищем находился слева от Томаса, Кин — справа, и Томасу нужно было, чтобы всадники подошли ближе. Он просто смотрел на них сквозь листву.
Три юноши в богатых одеждах тонкой работы, с плюмажем на головных уборах и в высоких сапогах в стременах. Двое держали копья с широкими наконечниками и поперечинами под ними, предназначенные для охоты на кабана, и у всех троих имелись мечи.
— А может, и нет, — продолжил мужчина. Он подтолкнул лошадь вперед. — Ты пришел сюда помолиться?
— Разве не так я сказал?
— Ирландия близко к Англии, правда?
— И в самом деле, это ее проклятие.
— А в городе, — произнес всадник, — попрошайка видел двух человек у «Вдовы». Один был в одежде студента, а другой забрался на телегу с дерьмом.
— А я то думал, что я единственный студент, который встает спозаранку!
— Элоиз! Абеляр! — хозяин прорычал имена собак, но они просто заскулили и придвинулись еще ближе к Кину.
— Так этот попрошайка отправился в городской совет, — сказал первый всадник.
— А вместо этого наткнулся на нас, — весело добавил второй. — Теперь он не получит награду.
— Мы помогли ему отправиться в лучший мир, — продолжил рассказ первый всадник, — и, возможно, мы можем и твою память освежить.
— В этом мне всегда нужна помощь, потому я и молюсь, — отозвался Кин.
— Собаки взяли след, — сказал всадник.
— Умные собачки, — отметил Кин, похлопывая по двум серым головам.
— Они привели нас сюда.
— А, они учуяли меня! Неудивительно, что они бежали так резво.
— И у реки следы двух человек, — добавил другой мужчина.
— Я думаю, есть вопросы, на которые тебе нужно ответить, — первый всадник улыбнулся.
— Например, почему он хочет стать вороной в темной сутане, — сказал хозяин собак. — Может, ты не любишь женщин? — двое других засмеялись. Теперь Томас видел их гораздо лучше.
Очень богатые юноши, с дорогими седлами и упряжью, в сапогах, начищенных до блеска. Возможно, сыновья торговцев? Томас подумал, что это дети богачей, которые благодаря положению родителей могут безнаказанно нарушать комендантский час, молодые щеголи, рыскающие по городу, нарываясь на неприятности и уверенные, что избегут последствий.
Люди, которые, очевидно, убили попрошайку, чтобы не делить с ним награду.
— Почему кто-то хочет стать священником? — презрительно спросил всадник.
— Может, потому, что он не мужчина, а? Мы должны это выяснить. Снимай одежду.
Его товарищи, готовые присоединиться к забаве, подъехали ближе, пройдя под веткой, на которой сидел Томас. И он спрыгнул.
Он свалился на последнего всадника, правой рукой обхватил его шею, а левой завладел копьем. Всадник упал. Лошадь встала на дыбы и заржала.
Томас хлопнулся наземь, а всадник упал на него. Левая нога седока запуталась в стремени, и лошадь унеслась прочь, волоча его за собой, а Томас уже вставал, теперь держа копье обеими руками.
Другой копьеносец развернул лошадь, Томас со всей силой нанес удар, плашмя стукнув наконечником всадника по голове.
Всадник покачнулся в седле, а Томас уже бежал к третьему, пытавшемуся вытащить меч, но Кин держал его за предплечье, пока лошадь яростно гарцевала по кругу. Собаки бросались на Кина и лошадь, посчитав это игрой.
Томас взмахнул копьем, и широкое лезвие вонзилось всаднику между ребер. Он завопил от боли, и Кин стащил его из седла и приложил головой об свое колено, так что всадник упал, оглушенный.
Первый всадник кое-как выпутался из стремени и пытался встать, но еще плохо соображал из-за удара. Томас пнул его в горло, и тот снова упал.
Другой всадник в полубессознательным состоянии был еще в седле, но просто уставился в пустоту, открывая и закрывая рот.
— Поймай лошадей, — приказал Томас Кину, потом выбежал из леса, пересек канаву и ножом перерезал бечевку, которой были стянуты вязанки каштановых жердей.
— Свяжем ублюдков, — сказал он Кину, — и если тебе нужно переодеться, то давай.
Он стащил третьего всадника из седла и оглушил его еще больше ударом кулака, от которого у того потекла кровь из уха.
— Это бархат? — спросил Кин, указывая пальцем на куртку одного из молодых людей. — Я всегда представлял себя в бархате.
Томас стянул со всех трех сапоги и нашел пару, которая ему подошла. На одной из лошадей находилась седельная сумка с флягой вина, хлебом и куском сыра, и он разделил все это с Кином.
— Ты умеешь ездить верхом?
— Иисусе, я же из Ирландии! Я родился в седле.
— Свяжи их. Но сначала раздень догола, — Томас помог Кину скрутить всех троих, потом снял свою мокрую одежду и подобрал подходящие чулки, рубаху и прекрасную кожаную куртку, которая была слишком тесной для его мускулов лучника, но сухой. Он подвязал перевязь для меча на поясе.
— Так вы убили попрошайку? — спросил он одного из трех молодых людей. Тот ничего не ответил, и Томас пнул его по лицу. — Тебе повезло, что я не отрезал тебе яйца, — сказал он, — но в следующий раз, если ты не ответишь на вопрос, я точно одно отрежу. Вы убили попрошайку?
— Он умирал, — мрачно отозвался юноша.
— Так это был акт христианского милосердия, — промолвил Томас. Он нагнулся и приставил нож между ног юноши. Он заметил ужас на его угрюмом лице. — Кто ты?
— Меня зовут Питу, мой отец — член городского совета, он заплатит за меня! — в отчаянии бормотал он.
— Питу — большая шишка в городе, — заметил Кин, — виноторговец, живущий как лорд. Ест с золота, как говорят.
— Я его единственный сын, — взмолился Питу, — он заплатит за меня!
— О да, заплатит, — сказал Томас и разрезал бечеву на запястьях и лодыжках Питу. — Оденься, — приказал он, подтолкнув собственную одежду в сторону испуганного юноши.
Еще совсем мальчишка, возможно, лет семнадцати, Питу оделся, и Томас снова связал ему запястья.
— Поедешь с нами, — сказал Томас, — и если хочешь снова увидеть Монпелье, молись, чтобы мой слуга и двое латников оказались живы.
— Они живы! — с готовностью заявил Питу.
Томас посмотрел на двух других.
— Скажите отцу Питу, что его сына вернут, когда мои люди доберутся до Кастийона д'Арбизон. И если при них не окажется оружия, кольчуги, лошадей и одежды, то его сына пришлют домой без глаз.
Услышав эти слова, Питу уставился на Томаса, потом внезапно наклонился вперед, и его вырвало. Томас улыбнулся.
— Он также должен послать правую мужскую перчатку, наполненную генуанами, и на самом деле наполненную. Вы поняли?
Один из молодых людей кивнул, и Томас удлинил стремена самого большого коня, серого жеребца, и вскочил в седло. У него были меч, копье, лошадь и надежда.
— Собаки пойдут с нами, — провозгласил Кин, взобравшись на гнедого мерина. Он взял под уздцы третью лошадь, на которой сидел Питу.
— А они пойдут?
— Они меня любят, так что пойдут. Куда мы теперь направляемся?
— Мои люди ждут неподалеку, мы едем на север.
Они отправились на север.
Роланд де Веррек был несчастен. Ему следовало бы бурно радоваться, поскольку успешное завершение его рыцарского обета было не за горами. Он захватил жену и ребенка Томаса Хуктона и хотя не сомневался, что их можно будет обменять на изменницу, графиню Бертийю де Лабруйяд, он все же колебался, прежде чем схватить их.
Он пошел против основы основ своих романтических идеалов — использовал женщину и ребенка, но сопровождавшие его латники, все шестеро были наняты графом де Лабруйядом, убедили его.
— Мы не причиним им вреда, — уговаривал Роланда Жак Солльер, предводитель этих шестерых, — только используем их.
Захватить их было просто. Члены городского совета Монпелье дали ему еще людей, и Женевьеву с сыном схватили, когда те попытались покинуть город с двумя латниками и слугой в качестве единственной защиты.
Эти трое ныне находились в цитадели Монпелье, но Роланду не было до них дела. Его долгом было добраться до Лабруйяда и обменять своих пленников на своевольную жену графа, так его рыцарский обет будет завершен.
Но все же он почему-то не чувствовал, что ведет себя по-рыцарски. Роланд настоял, чтобы с Женевьевой и ее сыном обращались учтиво, но она ответила на эту любезность с вызывающим презрением, а ее слова ранили Роланда.
Если бы Роланд был более восприимчивым, он заметил бы ужас, скрывающийся под этим презрением, но он почувствовал только нападки и попытался отразить их, рассказывая истории юному Хью.
Он рассказал мальчику легенду о золотом руне, а потом о том, как великий герой Ипомедон изменил свою внешность, чтобы выиграть турнир, и о том, как Ланселот сделал то же самое, и Хью завороженно слушал, в то время как его мать, казалось, относится к этим историям с презрением.
— Так почему они дрались? — спросила она.
— Чтобы выиграть, — ответил Роланд.
— Нет, они дрались ради своих возлюбленных, — заметила Женевьева. — Ипомедон дрался за гордую королеву, а Ланселот за Джиневру, которая, как и графиня де Лабруйяд, была замужем за другим.
Услышав эти слова. Роланд покраснел.
— Я бы не стал называть их любовниками, — произнес он сухо.
— А кем же еще? — спросила она, и в вопросе сквозило презрение. — И Джиневра была пленницей, как и я.
— Мадам!
— Если я не пленница, тогда отпусти меня, — потребовала она.
— Вы заложница, мадам, и находитесь под моей защитой.
На это Женевьева рассмеялась.
— Под твоей защитой?
— Пока вас не обменяют, мадам, — сухо ответил Роланд, — клянусь, что вам не причинят вреда, если в моих силах будет предотвратить его.
— О, прекрати свою глупую болтовню и расскажи моему сыну еще одну историю о супружеской неверности, — она сплюнула.
Так что Роланд рассказал историю, которую считал более безопасной, славную историю своего тезки, Роланда де Ронсесвальеса.
— Он выступил против мавров в Испании, — объяснил он Хью. — Ты знаешь, кто такие мавры?
— Язычники, — сказал Хью.
— Верно! Они варвары и язычники, последователи фальшивого бога, и когда французская армия прошла через Пиренеи, она попала в предательскую засаду язычников!
Роланд командовал арьергардом, и противник превосходил его как двадцать к одному, некоторые считают, что пятьдесят к одному! Но у него был великий меч, Дюрандаль, который когда-то принадлежал Гектору из Трои, и этот великий клинок пронзал врагов.
Множество из них погибло, но даже Дюрандаль не мог сдержать орду язычников, и бедные христиане подвергались опасности быть разбитыми.
Но Роланд также владел и магическим рогом, Олифантом, и он протрубил в него так сильно, что упал замертво, но звук Олифанта привел на поле боя короля Карла Великого, и его великолепные рыцари перебили дерзких врагов!
— Может, они и были дерзкими, — заметила Женевьева, — но не маврами. Они были христианами.
— Миледи! — запротестовал Роланд.
— Не будь смешным, — сказала она. — Ты когда-нибудь был в Ронсесвальесе?
— Нет, мадам.
— А я была! Мой отец был жонглером и глотателем огня. Мы ездили из города в город, собирая монеты, и слушали разные истории, всегда были истории, и в них говорилось, что в Ронсесвальесе баски, христиане, устроили засаду на Роланда.
Они его и убили. Ты притворяешься, что это были мавры, потому что не можешь допустить мысли о том, что твой герой погиб от рук восставших крестьян. И насколько славной была его смерть? Протрубить в рог и упасть замертво?
— Роланд — великий герой, как Артур!
— У него было большего здравого смысла, чтобы не убить себя, протрубив в рог. Кстати, о рогах. Почему ты служишь графу Лабруйяду?
— Чтобы вершить должное, миледи.
— Должное! Вернув эту бедняжку ее свинье-мужу?
— Ее законному мужу.
— Который насилует жен и дочерей своих крестьян, — ответила она, — так почему же ты не накажешь его за прелюбодеяние?
У Роланда не было ответа, он лишь бросил хмурый взгляд в сторону Хью, страдая от того, что подобный предмет обсуждался в присутствии мальчика. Женевьева рассмеялась.
— О, Хью может послушать, — сказала она. — Я хочу, чтобы она вырос порядочным человеком, как и его отец, так что занимаюсь его образованием. Не хочу, чтобы он стал глупцом вроде тебя.
— Мадам! — вновь запротестовал Роланд.
Женевьева сплюнула.
— Семь лет назад, — когда Бертийе было двенадцать, ее привезли Лабруйяду, чтобы выдать за него замуж. Ему было тридцать два, и он хотел получить ее приданое. Какой у нее был выбор? Ей было двенадцать!
— Она замужем перед лицом Господа.
— За отвратительным созданием, которому Господь бы плюнул в лицо.
— Она его жена, — настаивал Роланд, хотя и чувствовал себя на редкость некомфортно. Он предпочел бы никогда не принимать этот обет, но принял, и долг чести требовал довести его до конца, так что они отправились на север.
Они остановились в таверне на рыночной площади Жиньяка, и Роланд настоял на том, что будет спать перед дверью комнаты, в которой ночевала Женевьева. Его оруженосец разделил с ним вахту.
Оруженосец Роланда был сообразительным четырнадцатилетним пареньком по имени Мишель, которого Роланд воспитывал в духе рыцарства.
— Я не доверяю людям графа Лабруйяда, — сказал Роланд мальчику, — особенно Жаку, так что мы будем спать здесь со своми мечами.
Люди графа целый день посматривали на белокурую Женевьеву, и Роланд слышал смешки за своей спиной и подозревал, что латники обсуждали пленницу, но ночью они не предприняли никаких попыток пройти мимо Роланда, и на следующее утро они поскакали на север и свернули на дорогу, ведущую в сторону Лиможа, а Женевьева тем временем мучила Роланда предположениями о том, что ее муж сбежал из Монпелье.
— Его трудно захватить, — сказала она, — и он ужасен, когда мстит.
— Я не боюсь с ним драться, — ответил Роланд.
— Значит, ты глуп. Думаешь, меч защитит тебя? Ты, наверное, зовешь его Дюрандаль? Она засмеялась, когда тот покраснел — очевидно так и звал. — Но у Томаса есть черненый тисовый лук, — заявила она, — и тетива из конопли, и стрелы из белого ясеня. Ты когда-нибудь встречался с английским лучником?
— Он будет сражаться благородно.
— Не будь глупцом! Он обманет тебя, устроит какой-нибудь трюк и собьет с толку, и в конце концов ты будешь утыкан стрелами, как щетка щетиной.
Может быть, он уже впереди! Может, лучники поджидают на дороге? Ты их не увидишь. Первым, что ты заметишь, будут удары стрел, а потом крики лошадей и смерть твоих воинов.
— Она права, — вмешался Жак Солльер.
Роланд храбро улыбнулся.
— Они не будут стрелять, миледи, из страха попасть в вас.
— Ты ничего не знаешь! С двух сотен шагов они могут стрелой сбить сопли у тебя из носа. Они будут стрелять.
Она гадала, где может находиться Томас и боялась, что снова может попасть в руки церкви. Она боялась за сына.
Следующую ночь они провели в гостевом доме монастыря, и снова Роланд охранял ее порог. Других выходов из комнаты не было, она не могла сбежать.
По дороге, до того как достичь монастыря, они проехали мимо группы торговцев с вооруженной охраной, и Женевьева окликнула их, сообщив, что захвачена против своей воли.
Путники выглядели обеспокоенными, пока Роланд со спокойной вежливостью не объяснил, что она его сестра и не в своем уме. Он говорил так, когда бы Женевьева ни обращалась к прохожим.
— Я везу ее туда, где за ней будут присматривать монахини, — сказал он, — и торговцы поверили и прошли мимо.
— Так ты не настолько благороден, чтобы не лгать, — она насмехалась над ним.
— Ложь во имя служения Господу не есть ложь.
— Это так ты служишь Господу?
— Брак священен. Я посвятил свою жизнь служению Господу.
— Поэтому ты девственник?
При этих словах он вспыхнул, потом нахмурился, но все же ответил на вопрос серьезно:
— Мне открылось, что моя сила в битвах основана на целомудрии, — он помедлил и взглянул на нее.
— Дева Мария разговаривала со мной.
Женевьева поддразнивала его, но что-то в его тоне сдержало ее насмешку.
— Что она сказала?
— Она была прекрасна, — произнес Роланд с тоской в голосе.
— И говорила с тобой?
— Она сошла с потолка в церкви, — объяснил он, — и казала мне, что я должен вести целомудренную жизнь, пока не женюсь. Что Господь благословит меня. Что я был избран. Тогда я был лишь мальчишкой, но был избран.
— Это был сон, — голос Женевьевы звучал пренебрежительно.
— Видение, — поправил он ее.
— Детский сон о прекрасной женщине, — сказала Женевьева, вновь с презрением, — это не видение.
— И она дотронулась до меня и сказала, что я должен оставаться непорочным.
— Скажи это стреле, которая тебя убьет, — произнесла она, и Роланд замолчал.
Теперь, на третий день путешествия, он постоянно прочесывал дорогу впереди в поисках эллекенов. На ней было довольно много путников — торговцы, пилигримы, погонщики скота или люди, направляющиеся на рынок, но никто не сообщал, что видел вооруженных людей.
Роланд стал еще более осторожным и послал двоих латников графа на четверть мили вперед, чтобы разведывать дорогу, но к исходу дня они не обнаружили ничего угрожающего.
Он беспокоился, что они так медленно продвигаются вперед, подозревая, что Женевьева специально устраивает задержки, но не мог этого доказать, а учтивость требовала уважать все ее личные просьбы.
Неужели женский мочевой пузырь и правда так мал? Еще два дня, думал Роланд, и он доберется до Лабруйяда и отправит послание эллекенам с требованием вернуть Бертийю в обмен на безопасность жены и сына Томаса, так он пытался заверить себя самого, что обет почти выполнен.
— Нужно найти место для ночлега, — сказал он Женевьеве на заходе солнца третьего дня путешествия.
Потом он увидел разведчиков, спешащих с севера. Один из них бешено жестикулировал.
— Он что-то заметил, — произнес Роланд, больше для себя, чем для своих попутчиков.
— Иисусе, — сказал один из латников, потому что теперь они смогли разглядеть то, что встревожило разведчиков. Надвигался вечер, и солнце отбрасывало длинные тени на поля, но на севере, неожиданно яркие в заходящих лучах солнца, появились силуэты людей. Людей и стали, людей и железа, людей и лошадей.
Свет отражался от их доспехов и оружия, от шлемов и навершия на древке знамени, хотя флаг находился слишком далеко, чтобы четко его рассмотреть. Роланд попытался их сосчитать, но всадники вдалеке постоянно перемещались. Двенадцать? Пятнадцать?
Может, ты не доживешь до ночи, — произнесла Женевьева.
— Они не могли нас обогнать, — сказал Жак, хотя и без особой убежденности.
Паника заставила Роланда поколебаться. Он редко паниковал. На турнирах, даже во время жестоких меле, он сохранял спокойствие на фоне хаоса. В эти моменты он чувствовал, что ангел хранит его, предупреждает об опасности и показывает возможности.
Он был быстр, так что даже в самой ужасной суматохе ему казалось, что другие двигаются медленно. Но сейчас он почувствовал настоящий страх. Здесь не существовало правил, маршалы не остановят сражение, была лишь опасность.
— Первым, что ты заметишь, будет полет стрелы, — сказала Женевьева.
— Там есть какая-то деревня! — один из разведчиков, чья лошадь была вся в пене, проскакал к задумавшемуся Роланду и указал на восток. — Там есть башня.
— Церковь?
— Бог знает. Башня. Это недалеко, может, лига.
— Сколько человек ты видел? — спросил Роланд.
— Две дюжины? Может, больше.
— Поехали! — прорычал Жак.
Неровный путь вел через поросшую лесом долину в сторону скрытой башни. Роланд свернул на него, взяв кобылу Женевьевы под уздцы. Он торопился.
Он оглянулся и увидел, что далекие всадники исчезли с горизонта, а потом углубился в лес и пригнулся, чтобы не натолкнуться на низко свисающие ветви.
Ему показалось, что он слышит позади топот копыт, но он ничего не увидел. Его сердце стучало так, как никогда не билось во время турниров.
— Поезжай вперед, — приказал он своему оруженосцу Мишелю, — найди владельца башни и попроси укрытия. Вперед!
Роланд убеждал себя, что это не Томас его преследует. Если бы Томасу удалось сбежать из Монпелье, то он наверняка был бы южнее Роланда, но севернее?
Может, никто его не преследует? Возможно, вооруженные люди просто невинно путешествовали, но тогда почему они носили доспехи? И шлемы?
Его лошадь тяжело ступала по покрытой паутиной листве. Они пересекли неглубокий ручей и проскакали галопом мимо небольшого виноградника.
— Люди Томаса называют свои стрелы стальным градом дьявола, — сказала Женевьева.
— Тихо! — огрызнулся Роланд, позабыв про вежливость. Двое людей графа ехали рядом с ней, чтобы быть уверенными, что она не попытается упасть с лошади и замедлить их продвижение.
Он поднялся по пологому склону, оглянулся и не увидел преследователей, потом они взобрались на небольшую вершину, и там лежала маленькая деревня, а сразу за ней — башня наполовину разрушенной церкви. Солнце почти скрылось, и башня находилась в тени. Огней в ней не было.
Лошади вошли в деревню, разгоняя птиц, собак и коз. Большая часть домов была покинута, их соломенные крыши почернели или обвалились, и Роланд понял, что, должно быть, деревня обезлюдела из-за чумы.
Он перекрестился. Женщина оттащила своего ребенка с пути больших лошадей. Какой-то человек выкрикнул вопрос, но Роланд его проигнорировал. Он воображал стальной град дьявола.
Воображал стрелы, врывающиеся из сумрака и пронзающие людей и лошадей, а потом он оказался на маленьком кладбище, а один из его людей — в разрушенном нефе церкви, где нашел лестницу, взбирающуюся на старую колокольню.
— Пусто, — выкрикнул он.
— Внутрь, — приказал Роланд.
Так с наступлением сумерек Роланд вступил в темную башню.

Глава седьмая

Томас и Кин со своим пленником добрались до мельницы и обнаружили Карила с оставшимися девятью латниками полностью готовыми, хотя никто из них не знал, к чему.
Все были в кольчугах, лошади оседланы, и все нервничали.
— Мы знаем про Женевьеву, — поприветствовал Карил Томаса.
— Откуда?
Карил повернул свое покрытое шрамами лицо в сторону человека, одетого лишь в чулки, рубаху, сапоги и плащ. Тот сжался под взглядом Томаса, но Томас направил лошадь в его сторону.
— Приглядывай за этим ублюдком, — велел он Карилу, показывая на Питу, — если он будет тебя раздражать, стукни его, — он развернул лошадь в сторону человека, который пытался избежать с ним встречи, и опустил глаза на встревоженное лицо.
— Что случилось с твоей сутаной монаха? — спросил он.
— Она все еще при мне, — ответил брат Майкл.
— Почему в таком случае ты ее не носишь?
— Потому что не хочу быть монахом! — запротестовал брат Майкл.
— Он принес нам новости, — Карил последовал за Томасом. — Сказал, что забрали Женевьеву, а на тебя охотятся.
— Женевьеву забрали, — подтвердил Томас.
— Де Веррек?
— Полагаю, он везет ее в Лабруйяд.
— Я послал остальных в Кастийон, — сказал Карил, — и велел сиру Анри выслать в нашу сторону по меньшей мере сорок человек. Это была его идея, — он кивнул в сторону брата Майкла.
Томас посмотрел на монаха.
— Твоя идея?
Брат Майкл встревоженно оглядывал холм, как будто искал, где спрятаться.
— Это казалось разумным, — наконец произнес он.
Томас не был так уверен в разумности этой идеи. У него было десять человек, двенадцать, если считать сопротивляющегося своей судьбе студента и еще более сопротивляющегося монаха, и им придется преследовать Роланда де Веррека, пока люди из Кастийона д'Арбизон будут бродить по негостеприимным землям в поисках Томаса.
Если одна из этих небольших групп столкнется с превосходящим по численности врагом, это может привести к беде. Но что если они могли связаться друг с другом? Он кивнул в знак одобрения.
— Возможно, это была хорошая идея, — нехотя сказал он. — Так теперь ты возвратишься в Монпелье?
— Я? Зачем? — негодующе заявил брат Майкл.
— Учиться нюхать мочу.
— Нет!
— Так чего же ты хочешь?
— Остаться с тобой.
— Или с Бертийей?
Брат Майкл покраснел.
— Остаться с тобой, сир.
Томас кивнул в сторону Кина:
— Он не хочет быть священником, а ты не хочешь быть монахом. Теперь вы оба — эллекены.
Брат Майкл взглянул с недоверием.
— Да? — спросил он возбужденно.
— Да, — ответил Томас.
— Значит, всё, что нам сейчас нужно — это пара зрелых девок, которые не хотят быть монахинями, — бодро произнес Кин.
Карил не видел, чтобы Роланд де Веррек проезжал на север вместе с Женевьевой.
— Ты велел нам сидеть в укрытии, — сказал он с укоризной, — подальше от дороги. Так мы и поступили.
— Он не проезжал по этой дороге, — отозвался Томас, — он едет по дороге на Жиньяк, по крайней мере, я так думаю, и ублюдок опережает нас на день.
— Мы поедем за ним?
— Мы воспользуемся дорогами через холмы, — сказал Томас. Он не знал эти дороги, но они должны были существовать, потому что, поглядев на север, он заметил на возвышенностях деревни.
Он видел мельницу на горизонте и дым, поднимающийся из погруженной в тень долины, а там, где жили люди, были и дороги.
Они могли быть хуже, чем основной тракт, но если им повезет, лошади не потеряют подковы, а они не нарвутся на грабителей, то они смогут настичь де Веррека до того, как рыцарь-девственник доберется до Лабруйяда.
Он спешился и подошел к южному краю небольшого плато, на котором стояла разрушенная мельница. Он мог ясно увидеть Монпелье, а также небольшие группы всадников, прочесывающие выжженную местность за пределами городских стен, где дома были уничтожены, чтобы предотвратить атаку англичан под их прикрытием.
Было по меньшей мере шесть групп, ни одна не больше семи или восьми человек, все рыскали по кустам на краю расчищенной местности.
— Они охотятся на меня, — сказал он Карилу, который подошел и встал рядом.
Карил заслонил глаза от света.
— Латники, — буркнул он. даже на таком расстоянии можно было разглядеть, что мужчины как минимум двух групп носили кольчуги. Солнце блестело на шлемах.
— Городские стражи, вероятно, — предположил Томас.
— Почему они не соберутся в одну группу? — спросил Карил.
— И разделить награду?
— Предложена награда?
— И большая.
Карил ухмыльнулся:
— Насколько большая?
— Возможно, достаточная, чтобы купить приличную ферму, где там, в Богемии?
Карил кивнул.
— Ты когда-нибудь был в Богемии?
— Нет.
— Холодные зимы, — сказал он. — Думаю, я останусь здесь.
— Они будут обыскивать город, — произнес Томас, но ничего не найдут, тогда еще куча людей отправится за городские стены.
— Мы уже уедем.
— И они об этом догадаются.
— И последуют за нами?
— Надеюсь, что да, — заявил Томас. Городские лошади, скорее всего, будут откормленными и отдохнувшими, а те, что остались на мельнице, питались скудно, а если он должен быстро продвигаться по холмам, ему понадобятся хорошие лошади.
Ему также нужны были кольчуги и оружие для Кина и брата Майкла.
Он сказал это Карилу, который повернулся и посмотрел на монаха, с презрением заявив:
— Оружие ему вряд ли пригодится, но ирландец, похоже, будет полезен.
— Оба должны выглядеть, как латники, — сказал Томас, — даже если ими не являются. А нам нужны запасные лошади. Это будет трудная поездка.
— Засада, — объявил Карил с удовольствием.
— Засада, — согласился Томас, — и нам нужно устроить ее по-быстрому, жестоко и эффективно, — теперь, когда он был со своими людьми, он преисполнился чувства мести.
Состояние Женевьевы мучило его, несмотря на то, что он полагал, что она станет всего лишь предметом торговли за Бертийю, а Бертийя находилась в безопасности в Кастийоне д'Арбизон, и он сомневался, что сир Анри отпустит ее без разрешения Томаса.
В то же время, он жаждал отомстить за Женевьеву, и гнев переполнял его, когда незадолго до полудня они устроили засаду.
Это было очень просто. Кин и брат Майкл, оба без кольчуг и шлемов, всего лишь показались в оливковой роще, что находилась на виду у одной из групп, прочесывающей окрестности.
Люди заорали и заулюлукали, пришпорив лошадей в галоп, и вытащили мечи. Кин с Братом Майклом побежали, скрывшись от преследователей в маленькой долине, где ожидал Томас со своими воинами.
И гнев извергнулся в удары мечей. Шестеро охотников пытались перегнать друг друга в погоне за беглецами.
Первые двое ехали на низкорослых быстрых лошадях и опередили своих товарищей, проскакав галопом к вершине холма и вниз, в долину.
Их лошади успели пересечь маленький ручей до того, как всадники поняли, что попали в беду. Люди Томаса приблизились с обеих сторон, пока оставшиеся охотники с шумом появились на горизонте, увидели схватку внизу и предприняли отчаянную попытку развернуть лошадей.
Томас пустил лошадь вверх по склону. Человек в ливрее городского совета Монпелье попытался развернуться, потом передумал и замахнулся мечом на Томаса, который пригнулся к седлу с левой стороны, позволив клинку пройти мимо лица, а потом нанес своим мечом мощный удар по затылку всадника, чуть ниже края шлема.
Он даже не посмотрел, что произошло, он знал, что противник уже выбыл из битвы, и просто направил лошадь вверх по склону и вогнал клинок во второго человека, а Арнальдус, один из эллекенов-гасконцев, ударил его топором в лицо.
Карил выбил всадника из седла, а потом повернулся и проткнул его мечом, и Томас увидел, как фонтан крови взметнулся выше помятого шлема Карила.
Кин удерживал одного из первых всадников под водой, утопив его, пока два пса раздирали дергающуюся руку.
Все шестеро оказались на земле через какие-то секунды, и никто из эллекенов не был ранен.
— Кин! Забери лошадей! — прокричал Томас.
Вторая группа людей заметила, как первая поскакала на север, и теперь шла по следу, но зрелище воинов в кольчугах, ожидающих на холме в оливковой роще заставило их изменить решение. Они развернулись в обратную сторону.
— Ты, — Томас указал на брата Майкла, — найди себе подходящую кольчугу. Найди шлем и меч. Возьми лошадь.
Они отправились на север.
Роланд де Веррек приказал привязать лошадей в руинах нефа, потом поднялся по узким ступеням лестницы на колокольню. Там больше не было колокола, просто открытое пространство.
В каждой из четырех стен зиял широкий арочный проем, балки крыши прогнили, и большая часть черепицы обвалилась, а пол предательски трещал под весом воинов.
— Стрелы влетят через проемы в стенах, — сказала ему Женевьева.
— Помолчи, — велел он, а потом, пытаясь как обычно быть учтивым, добавил, — пожалуйста. Он нервничал. Лошади топтались в нефе, в деревне кто-то крикнул, но за исключением этого стояла полная тишина.
Темнота быстро сгущалась, отбрасывая бесформенные тени на церковном кладбище. На могилах не было надписей.
Должно быть, деревню поразила чудовищная вспышка чумы, унесшая столько душ и тел в неглубокие могилы. Роланд вспомнил, как видел одичавших собак, роющих могилы жертв чумы.
Он был еще мальчиком и рыдал от жалости, увидев, как собаки разрывают гниющую плоть крестьян его матери. Его отец умер, как и единственный брат. Мать сказала, что болезнь послана в наказание за грехи.
— Англичане и чума, — сказал она, — и то, и другое — происки дьявола.
— Говорят, что в Англии тоже чума, — уточнил Роланд.
— Бог велик, — отозвалась вдова.
— Но почему умер отец? — спросил Роланд.
— Он был грешником, — ответила мать, хотя с тех пор она превратила дом в святилище для мужа и старшего сына, святилище со свечами и распятиями, черными портьерами и священником, которому было уплачено за проведение месс по отцу и его наследнику, умерших в крови и рвоте.
Потом пришли англичане, и вдова лишилась своих земель и сбежала к графу Арманьяку, дальнему родственнику, а граф воспитал Роланда как воина, но воина, знавшего, что мир — это битва между Богом и дьяволом, между светом и тьмой, между добром и злом.
Теперь он смотрел, как сгущается тьма и тени крадутся по пораженной чумой земле. Здесь процветает дьявол, подумал он, скользит по почерневшим в сумерках деревьям, как змея свернулся клубком вокруг разрушенной церкви.
— Возможно, они нас не преследуют, — произнес он почти шепотом.
— Возможно, первые стрелы как раз выпускаются, — сказала Женевьева, — или, может быть, они разожгли огонь внизу.
— Помолчи, — сказал он, — и теперь его тон был умоляющим, а не приказным.
В воздухе появились первые летучие мыши. В деревне залаяла и затихла собака. Сухие ветки сосен шумели на слабом ветру, и Роланд закрыл глаза и молился Святому Базилю и Святому Дени, двум его святым покровителям.
Он сжал вложенный в ножны меч, Дюрандаль, и приложил рукоять ко лбу.
— Пусть это не зло крадется ко мне во тьме, — молился он, — принеси мне добро, — он молился, как учила его мать.
В лесу послышался стук копыт. Он расслышал скрип кожи седла и клацанье уздечки. Заржала лошадь и послышались шаги.
— Жак! — позвал голос из темноты. — Жак! Ты там?
Роланд поднял голову. Над вершиной холма зажглись первые звезды. Мать святого Базиля была вдовой.
— Пусть не моя мать потеряет своего единственного сына, — молился он.
— Жак, ублюдок! — снова прокричал голос. Латники, укрывшиеся в башне, посмотрели на Роланда, но он по-прежнему молился.
— Я здесь! — отозвался в темноту Жак Солльер, — а это ты, Филипп?
— Я Святой Дух, идиот, — прокричал в ответ Филипп.
— Филипп! — теперь латники в башне вскочили на ноги, выкрикивая приветствия.
— Это друзья, — объяснил Жак Роланду, — люди графа.
— О Боже, — выдохнул Роланд. Он не мог поверить в то облегчение, которое его охватило, столь большое облегчение, что он почувствовал слабость. Он не был трусом.
Никого, кто бы противостоял Вальтеру из Сигенталера на турнире, нельзя назвать трусом. Немец убил и искалечил на турнирах множество людей, всегда утверждая, что кровопролитие вышло случайно, но Роланд дрался с ним четыре раза и каждый раз унижал.
Он не был трусом, но в крадущемся мраке его охватил ужас. Война, понял он, не имела правил, и всех умений в мире будет мало, чтобы помочь ему выжить.
Филипп появился внизу башни, как тень.
— Нас прислал граф, — выкрикнул он.
— Лабруйяд? — спросил Роланд, хотя в этом вопросе не было необходимости. Латники графа дружески приветствовали своих товарищей.
— Англичане выступают, — объяснил Филипп. — Ты сир де Веррек?
— Да. Где англичане?
— Где-то на севере, — неясно ответил Филипп, — но поэтому мы здесь. Графу нужны все его латники, — всё больше солдат прибывало из темноты, ведя своих лошадей в разрушенный неф. — Можем мы разжечь костер?
— Конечно, — Роланд поспешил вниз по лестнице. — Граф послал вас, потому что англичане выступают?
— Его вызвали в Бурж, и он хочет взять на войну по меньшей мере шестьдесят человек. Ему нужны люди, уехавшие с тобой, — Филипп посмотрел, как слуга бьет кремнем по кресалу, чтобы поджечь пучок соломы. — Ты нашел Бастарда?
— Он в Монпелье, в плену, надеюсь, — Роланд все еще чувствовал слабость, поражаясь тому страху, который поставил его на колени. — Он в Монпелье, — повторил он, — но у меня его жена.
— Ребята порадуются, — сказал Филипп.
— Она под моей защитой, — сухо ответил Роланд. — Я предлагаю обменять ее на графиню.
— Ребята порадуются даже больше, — сказал Филипп.
— Потому что свершится правосудие.
— К черту правосудие, они насладятся, наблюдая за тем, как сучку накажут. О, и кой-какие люди приехали в Лабруйяд. Им нужен ты.
— Кто?
— Священник, — неясно ответил Филипп.
— Как вы узнали, где меня искать? — спросил Роланд, все еще удивляясь тому облегчению, которое почувствовал.
— Мы искали не тебя, — коротко ответил Филипп. — Нам нужен был Жак с его людьми, но мы знали, что вы уехали в Монпелье. У нас есть свой человек в Кастийоне д'Арбизон.
Он владелец таверны, подслушивает разговоры и отправляет нам послания. Он сказал, что Бастард уехал в Монпелье, что значило, что вы последовали за ним. Твой священник тоже его разыскивает.
— Мой священник?
— Тот, который ищет тебя. Возможно, Бастард даже следует за нами. Уж больно он желает отомстить, — Филипп резко замолчал, наблюдая, как Женевьева спускается по лестнице к свету небольшого костра, в котором теперь ярко горели солома и гнилая древесина. — О, милая штучка, — произнес он.
— Я сказал тебе, — напомнил Роланд, — что она под моей защитой.
— Не стоит на многое рассчитывать, если ее муж не отдаст нам графиню, да? А он в Монпелье, как ты говоришь. В любом случае, графу нужны его латники. Английские ублюдки сжигают, грабят, насилуют и убивают. У нас будет настоящая война, чтобы сражаться.
— Будет битва? — спросил Роланд, внезапно поняв, что принимает участие в сражении, где нет правил.
— Бог знает, — ответил Филипп. — Некоторые говорят, что король ведет армию на юг, а некоторые — что нет, а правды не знает никто. Нам всем приказано идти в Бурж, нас ждут там как можно скорее.
— Я выиграл турнир в Бурже, — сказал Роланд.
— Ты увидишь, что война — это другое дело, — отозвался Филипп. — Для начала, никаких маршалов, чтобы остановить убийство. Хотя Бог знает, дойдет ли до битвы. Сейчас наша задача — просто приглядывать за ублюдками.
— А моя — вернуть графиню мужу, — твердо заметил Роланд.
— Он будет этому рад, — сказал Филипп, а потом ухмыльнулся, — как и все мы, — он хлопнул в ладони, чтобы привлечь внимание воинов.
— Мы отправляемся на заре! Отдохните немного! Лошади останутся здесь, если хотите, можете выкинуть пару ублюдков в деревне из постелей. Жан, другой Жан и Франсуа — вы в карауле.
— Моя пленница будет спать в башне, — сказал Роланд, а я буду ее охранять.
— Ладно, ладно, — произнес Филипп с отсутствующим видом.
Роланд едва сомкнул глаза той ночью. Он сидел на каменной лестнице церкви и думал о том, как разрушается мир. По мнению Роланда, существовал правильный порядок вещей.
Король правил, советуясь со знатью и мудрыми служителями церкви, и вместе они вершили правосудие и вели страну к процветанию. Народу следовало быть благодарным этому правлению и выказывать эту благодарность своим почтением.
Конечно, существовали враги, но мудрый король обращался с ними учтиво, и Господь решал исход любых разногласий, как предначертано судьбой.
Это был правильный порядок, но вместо этого мир кишел людьми вроде Жака или Филиппа, жестокими, не выказывающими уважения, людьми, которые грабили, обманывали и гордились этим.
Если англичане выступили, то к сожалению и совершенно очевидно против воли Господа, но король Франции со своими епископами и лордами понесет знамя Сен-Дени, чтобы их уничтожить.
Это был священный долг, прискорбный долг, но к отвращению Роланда, Филипп явно наслаждался мыслями о войне.
— Это шанс заработать денег, — сказал он Роланду за скудным ужином. — Захватить богатого пленника? Лучше всего.
— Или забраться в обоз врага, — хищно добавил Жак.
— Там обычно нет никого, кроме раненых и слуг с вещами, — объяснил Филипп Роланду, — так что ты просто можешь прирезать ублюдков и делать что хочешь.
— И женщины, — произнес Жак.
— О, Иисусе, женщины. Помнишь то сражение у… где это было? — Филипп нахмурился в попытке вспомнить. — Там, где был сломанный мост?
— Никогда не знал, как называется это место. К югу от Реймса, да?
Филип расхохотался от воспоминаний.
— Англичане находились на одной стороне реки, а их женщины — на другой. Я привязал четверых к хвосту своей лошади голыми. Иисусе, это был удачный месяц.
— Он сдавал их напрокат, — объяснил Жак Роланду.
— Только не графу, конечно, — сказал Филипп, — тот получил их задарма, поскольку он граф.
— У лордов свои привилегии.
— И еще привилегия не участвовать в сражении, — добавил Филипп с обидой в голосе.
— Он слишком жирный, — Жак выступил в защиту графа Лабруйяда, — но, когда дерется, то дерется как дьявол! Я видел, как тем утром он размозжил человеку голову, череп, шлем и все остальное одним ударом. Мозги были повсюду!
— Битва уже закончилась, — произнес Филипп с презрением. — Он присоединился к ней только когда это стало безопасно, — он покачал головой, вспоминая, а потом взглянул на Роланда. — Так ты присоединишься к нам, сир?
— Присоединиться к вам?
— Чтобы драться с проклятыми англичанами.
— Когда я выполню свой… — Роланд поколебался. Он собирался сказать «рыцарский обет», но подозревал, что эти двое, которые старше его и грубее, посмеются над ним, — …свой долг, — произнесл вместо этого.
Итак, Роланд почти не сомкнул глаз, расположившись на неудобных каменных ступенях. Воспоминания об издевательском смехе тех двоих латников мучили его.
Возможно, он никогда не был побежден на турнире, но подозревал, что судьба может обернуться совсем по-другому на поле битвы. Внезапно перед его глазами возник образ рухнувшей осадной башни в Бретёе и крики горящих людей.
Он уверял себя, что тогда не запаниковал, сохранил спокойствие и спас человека, но все же это оставалось поражением, и ни один из его навыков не смог обратить вспять тот позор. Он боялся войны.
На следующее утро на заре они отправились на север. Роланд теперь чувствовал себя в большей безопасности, в сопровождении почти двадцати вооруженных людей в доспехах, а Женевьева молчала.
Она по-прежнему смотрела на восток в надежде, что оттуда появятся лучники на лошадях, но в лучах низкого солнца на холмах не было заметно никакого движения. Солнце безжалостно жгло поля, замедляя продвижение лошадей и заставляя людей потеть под тяжелыми кольчугами.
Теперь впереди ехал Филипп, используя проселочные дороги вдали от основного тракта. Они миновали еще одну деревню, разрушенную чумой. В заброшенных огородах росли подсолнечники. В полях и на виноградниках должны были работать люди, но они спрятались, как только видели мужчин в кольчугах.
— Долго еще? — спросил Роланд, когда они поили лошадей у брода рядом с высохшим полем.
— Недалеко, — ответил Филипп. Он снял шлем и вытирал лицо лоскутом ткани. — Может, пара часов езды.
Роланд жестом приказал оруженосцу увести своего коня.
— Не позволяй ему пить слишком много, — велел он, а потом снова взглянул на Филиппа. — А как только вы доберетесь до Лабруйяда, то отправитесь на север?
— Через день или два.
— И будете преследовать англичан?
Филипп пожал плечами.
— Полагаю, что да, — сказал он. — Если король до нас доедет, мы присоединимся к нему, а если нет, то станем нападать на их фуражиров, отрезать отставших и всячески их беспокоить, — он приподнял кольчугу, чтобы помочиться у дерева. — И если повезет, захватим каких-нибудь богатых пленников.
И в тот момент прилетела первая стрела.
Томас привел своих людей и усталых лошадей в маленький городок. Он понятия не имел, как тот назывался, только что его нельзя было с легкостью обойти, так что им пришлось проскакать по узким улочкам в надежде, что никто их не задержит.
Он предусмотрительно связал пленнику руки и заткнул ему рот кляпом из тряпок.
— Нам нужно купить еды, — предложил Карил.
— Только сделай это по-быстрому, — сказал Томас.
Всадники выехали на небольшую площадь в центре города, хотя называть это место городом было слишком лестно, потому что там не было ни стен, ни крепости.
Рыночные прилавки выстроились в ряд на западной стороне площади, а таверна находилась у подножия пологого холма к северу, и Томас дал Карилу несколько монет.
— Вяленая рыба, хлеб, сыр, — предложил он.
— Продавцов нет, — буркнул Карил.
Продавцы и покупатели столпились у церкви. Они с любопытством глазели на всадников, но никто не спросил, что привело их в город, хотя парочка, увидев, что всадники интересуются провизией, продающейся на прилавках, поспешила помочь.
Томас провел свою лошадь по мостовой в самую гущу толпы и увидел широкоплечего человека, читающего вслух с верхней ступени церковной лестницы.
Правая рука у него отсутствовала, вместо нее торчала деревянная пика с наколотым на нее пергаментом. У него была короткая седая борода, и он носил плотно прилегающий шлем и выцветший жиппон с золотыми лилиями на голубом поле.
Он опустил пергамент, увидев, что Томас подошел ближе.
— Ты кто такой? — спросил он.
— Мы служим графу Берата, — солгал Томас.
— Вам следует вернуться обратно, — заявил человек.
— Почему?
Мужчина помахал пергаментом.
— Это королевский призыв вассалов к оружию, — объявил он. — Берат и все остальные лорды вызваны королем на войну. Англичане выступили.
Толпа приглушенно зашумела, а некоторые даже с тревогой посмотрели на север, как будто ожидая увидеть появление старого врага с холмов.
— Они пройдут здесь? — спросил Томас.
— Благодарение Господу, нет. Эти проклятые ублюдки далеко на севере, но кто знает? Дьявол когда угодно может привести их на юг.
Лошадь Томаса стукнула копытом по булыжнику мостовой. Томас наклонился и похлопал ее по шее.
— А король? — спросил он.
— Господь принесет ему победу, — благочестиво промолвил бородатый, что означало, что у него нет никаких сведений о передвижении короля Франции, — но до той поры, когда Господь это сделает, мой господин призывает всех воинов собраться в Бурже.
— Твой господин?
— Герцог Берри, — гордо заявил тот. Это объясняло королевские лилии на его жиппоне, потому что герцог Берри был сыном короля Иоанна и владельцем множества герцогств, графств и феодов.
— Герцог планирует и сам с ними драться? — поинтересовался Томас.
Посланник пожал плечами.
— Так приказал король. Все силы с юга Франции должны собраться в Бурже.
— Где находится Бурж?
— На севере, — сообщил посланник, — но, честно говоря, точно не знаю, кроме того, что нужно добраться до Невера, а оттуда ведет хорошая дорога.
— Где бы ни находился чертов Невер, — буркнул Томас. — Твой господин вызвал и Лабруйяда? — спросил он.
— Конечно. Этим приказом вызывается каждый лорд и каждый вассал. С Божьей помощью мы заманим ублюдков в ловушку и разгромим их.
— А эти добрые горожане? — Томас махнул рукой в сторону толпы, насчитывающей, возможно, шестьдесят или семьдесят человек, среди которых не было латников, насколько он мог понять.
— Ему нужны наши налоги! — прокричал человек в забрызганном кровью фартуке мясника.
— Налоги придется заплатить, — твердо произнес посланник. — Если нужно побить англичан, то придется заплатить армии.
— Налоги уже уплачены! — прокричал мясник, и остальные выражали свое одобрение.
Посланник, опасаясь гнева толпы, показал на юного Питу:
— Заключенный? — спросил он Томаса. — Что он натворил?
— Воровал у графа, — солгал Томас.
— Хочешь повесить его здесь? — спросил посланник с надеждой, очевидно, желая отвлечь толпу от враждебных намерений.
— Он должен отправиться обратно в Берат, — ответил Томас. — Граф любит самолично вешать воров.
— Какая жалость, — мужчина снял документ с деревянной пики и проложил себе путь через толпу, пока не добрался до стремян Томаса. — На пару слов, месье, — попросил он.
Теперь, когда тот находился близко, Томас заметил, что у посланника проницательное и обветренное лицо, что предполагало слишком большой опыт, так что ничто в будущем не смогло бы вызвать у него удивления.
— Ты был воином? — спросил Томас.
— Был, пока один гасконский сукин сын не отрубил мне руку, — он отогнал своей деревянной пикой людей, последовавших за ним в надежде подслушать разговор, и указал Томасу на центр площади.
— Меня зовут Жан Байо, — представился он. — Сержант у герцога де Берри.
— Он хороший хозяин?
— Он чертово дитя, — сказал Байо.
— Дитя?
— Пятнадцати лет. Думает, что всё знает. Но если ты мне поможешь, уверен, я смогу убедить его отблагодарить тебя, — он помолчал, улыбнувшись. — А благодарность принца того стоит.
— Как я могу помочь? — спросил Томас.
Байо оглянулся на небольшую толпу и понизил голос.
— Несчастные ублюдки уже заплатили свои налоги, — произнес он, — по крайней мере, большинство из них.
— Но тебе нужно еще?
— Конечно. Налогов всегда не хватает. Если окажешься достаточно глуп, чтобы заплатить один раз, можешь быть уверен, что мы вернемся, чтобы выжать тебя еще разок.
— И граф послал тебя в одиночку, чтобы выжать их?
— Он не так глуп. У меня здесь семеро латников, но все в городе знают, зачем мы здесь.
Томас взглянул на таверну.
— А город щедр на вино? — поинтересовался он.
— На вино и на шлюх, — подтвердил Байо.
— Итак, — произнес Томас, и это слово так и осталось висеть в жарком полуденном воздухе.
— Итак, — выжми ублюдков вместо меня, и сможешь забрать десять процентов с собой в Берат.
— Графу это понравится, — сказал Томас.
— Этот мясник — городской казначей, — объяснил Байо. — У него список тех, кто платит налоги, но он уверяет, что потерял его. Может, начнешь с того, что поможешь ему его найти?
Томас кивнул.
— Разреши мне поговорить с моими людьми, — сказал он и направил лошадь в сторону таверны. Оказавшись там, где Байо не мог его услышать, он подозвал Кина.
— На конюшне таверны восемь лошадей, — сказал он, — и мы заберем всех. Ты с братом Майклом обойдешь ее сзади и убедишься, что все лошади оседланы. Карил!
Немец закончил покупку припасов и заталкивал продовольствие в седельные сумки.
— Нужно еще? — спросил он.
Томас подозвал его поближе.
— В таверне семь мужчин заняты со шлюхами. Мы заберем их кольчуги и оружие.
— Убить их?
— Только если доставят неприятности.
Карил зашагал в сторону таверны, а Байо подошел к Томасу.
— Они это сделают?
— Охотно, — ответил тот.
— Я не услышал твоего имени, — произнес Байо.
— Томас, — ответил тот и потянулся, чтобы пожать руку Байо, но понял, что пожимать нечего.
— Звучит по-норманнски, — отметил Байо.
— Мне все так говорят. Это туда идут англичане? Ты сказал, они отправляются на север.
— Бог знает, — ответил Байо. — Они вышли из Гаскони, и последнее, что я слышал, это что они в Перигё.
— Они могут пройти здесь, — заметил Томас.
— Севернее больше добычи, — сказал Байо. — На юге английский князек обчистил все в прошлом году, — он нахмурился. — Чертов позор, — сердито промолвил он.
— Позор?
— Эдуард Уэльский! Он просто пустое место! Испорченный привилегированный щенок! Он думает лишь о женщинах и азартных играх и устраивает разгром по всей Франции, потому что король Иоанн боится стрел.
Мы поймаем ублюдка, снимем с него штаны и всыпем как семилетнему ребенку, — Байо внезапно повернулся и посмотрел на таверну. Он услышал крики.
— Что? — начал он, потом резко замолчал, увидев, как голого мужчину вышвырнули спиной вперед из окна верхнего этажа. Тот тяжело приземлился на спину и остался лежать, едва шевелясь. — Это… — произнес Байо.
— Один из твоих людей, — сказал Томас. — Должно быть, в этом городе очень сильные шлюхи.
— Бога ради, — запротестовал Байо и уставился на растянувшегося на земле человека, но потом перевел взгляд, потому что из двери таверны вывалился другой голый мужчина. Он отчаянно отбивался от преследующих его людей Томаса.
— Сдаюсь! — прокричал он. — Хватит! Хватит!
— Оставьте его, — приказал Томас.
— Ублюдок кинул в меня полный ночной горшок, — прорычал Арнальдус.
— Высохнет, — сказал Томас.
— Он был заполнен не мочой, — заметил гасконец и со всей силы ударил голого между ног. — Теперь я его отпущу.
— Что ты… — начал Байо.
Томас улыбнулся с седла.
— Меня называют Бастард, — объяснил он, — и мы эллекены, — он прикоснулся к рукояти своего меча, просто чтобы напомнить Байо о его существовании.
— Мы заберем ваших лошадей и оружие, — продолжал он, а потом развернул лошадь и направил ее в сторону горожан, все еще толпившихся у церковной лестницы.
— Заплатите налоги! — прокричал он. — Сделайте своих господ богатыми, так что когда мы их захватим, они могли позволить себе выплатить большой выкуп. Вы обеднеете, а мы разбогатеем! Примите нашу благодарность.
Люди просто уставились на него.
Теперь у Томаса было много запасных лошадей, больше оружия и кольчуг. Если кто-нибудь и преследовал его из Монпелье, то они были далеко позади, но не эти преследователи его волновали. Его волновала Женевьева.
Итак, они отправились на север.
Стрела вошла Филиппу в грудь. Раздавшийся хруст напомнил Роланду топор мясника, вонзающийся в тушу. От удара Филиппа отбросило назад.
Стрела проткнула кольчугу, сломала ребро и пронзила легкое. Он пытался заговорить, но вместо звуков на губах забулькала кровь, а потом он упал навзничь. Прилетало всё больше стрел.
Еще двое упали. Кровь кружилась в водоворотах ручья. Стрела полоснула у головы Роланда, всего на расстоянии ладони от его уха. Ветер от ее полета издал хлопок.
Ржала лошадь со стрелой в животе. Стрелы оказались длиннее, чем ожидал Роланд. Он удивился, что отметил это, но даже когда стрелы хлестали с запада, он поразился длине древка, гораздо длиннее, чем у коротких стрел, которые он использовал на охоте. Очередная стрела вонзилась в дерево и покачивалась в нем.
Филипп умирал. Люди в беспорядке побежали, чтобы укрыться за деревьями или в низине на берегу ручья, но спас их Жак.
Он подбежал к Женевьеве и выхватил из ее рук сына. Схватив мальчика за пояс, он высоко поднял его одной своей сильной рукой, а другой выхватил из ножен длинный нож.
Он приставил клинок к горлу мальчика. Женевьева закричала, но обстрел прекратился.
— Скажи им, что твой сын умрет, если появится хоть еще одна стрела, — велел Жак.
— Ты… — начала Женевьева.
— Скажи им, сука! — прорычал Жак.
Женевьева воздела руки.
— Больше никаких стрел, — крикнула она по-английски.
Настала тишина, не считая бульканья в глотке Филиппа. С каждым вздохом все больше крови выливалось у него изо рта. Лошадь тихо ржала, закатив глаза.
— Скажи им, что мы уходим, — велел Жак, — и мальчик умрет, если они нас остановят.
— Вы должны оставить нас! — прокричала Женевьева.
А потом из рощицы в сотне ярдах к востоку появились лучники. Их было шестнадцать, все с длинными боевыми луками.
— Дженни! — прокричал один из них.
— Они убьют Хью, если вы попытаетесь их остановить, — прокричала она в ответ.
— Есть новости о Томасе?
— Нет, Сэм! А теперь дайте им уйти!
Сэм махнул рукой, как бы предлагая им уйти, и к Роланду снова вернулось дыхание. Двое воинов затаскивали умирающего Филиппа на лошадь, еще два трупа уже были перекинуты через седла.
Все забрались на лошадей, но Жак позаботился о том, чтобы держать мальчика при себе.
— Сломай стрелы! — приказал он одному из своих людей.
— Сломать?
— Чтобы они не смогли использовать их снова, полудурок.
Воин переломал те стрелы, что сумел найти, а потом Жак повел их на север. Роланд молчал. Он думал об обжигающих стрелах.
Благодарение Богу, ни одна не попала в него, но ужас от этих стрел все еще вызывал в нем дрожь, и это была просто горстка лучников. Что же могут натворить тысячи таких?
— Как они нас нашли? — спросил он.
— Они лучники, — ответила Женевьева, — они тебя найдут.
— Заткнись, сука, — рявкнул Жак. Он положил Хью поперек луки седла и все еще держал в руке нож.
— Будь учтивым! — сказал Роланд с большим гневом, чем намеревался.
Жак пробормотал что-то про себя, но пришпорил лошадь, чтобы оторваться от Роланда. Роланд оглянулся на дорогу и увидел, что лучники сели на лошадей и следуют за ними, но держась на приличном расстоянии.
Он гадал, как далеко может стрелять английский боевой лук, а потом позабыл об этом, когда латники взобрались на небольшую возвышенность и увидели Лабруйяд.
Замок стоял в центре широкой неглубокой долины. Ров подпитывался водой из извивающегося по тихим пастбищам ручья.
Рядом с замком не росли деревья, а также в радиусе четверти мили не было ни одного здания, так что осаждающие не смогли бы найти укрытие для лучника или осадной машины.
Камни высоких стен выглядели почти белыми под жаркими лучами солнца. Вода во рву блестела. Зеленое знамя графа вяло свешивалось с верхней башни, а потом Жак пришпорил коня, остальные всадники последовали его примеру, и Роланд увидел, как со скрипом опускается подъемный мост.
Прокатилось громкое эхо от лошадиных копыт, стучащих по доскам моста, он внезапно нырнул в темноту входного проема и там, во дворе замка, ожидал высокий зеленоглазый священник с соколом на запястье.
Огромный ворот в надвратной башне заскрипел, когда двое мужчин поворачивали ручку, чтобы поднять тяжелый мост. Удерживающая его щеколда закрылась, щелкнув по металлическим пазам, потом доски со стуком поднялись в арочный проем, и те двое заперли массивный мост в вертикальном положении.
И Роланд почувствовал себя в безопасности.

Глава восьмая

Томас прибыл прошлой ночью. Его лошади были истощены и спотыкаясь брели по роще из дубов и каштанов, где лучник, увидев темные силуэты всадников на фоне пылающего заката, прокричал:
— Кто вы?
— Не стоит кричать по-английски, Саймон, — отозвался Томас.
— Боже ж мой, — Саймон опустил лук. — Мы думали, что ты мертв.
— Я и чувствую себя трупом, — ответил Томас. Он со своими товарищами скакал весь день, а потом они рыскали вокруг замка графа Лабруйяда в поисках людей, выехавших из Кастийона д'Арбизон, не будучи уверенными, там ли они, но обнаружили их на лесистом холме, с которого открывался вид на единственный вход в замок.
Томас соскользнул из седла, пав духом, как закатившееся солнце, отбрасывавшее длинные тени на широкую долину, где стояла крепость Лабруйяда.
— Мы пытались их остановить, — сказал ему Сэм.
— Вы сделали все правильно, — заметил Томас, услышав весь рассказ. Сэм со своими лучниками добрался до ручья лишь на несколько минут раньше Роланда и его сопровождения, но принял правильное решение — устроить засаду.
— И мы бы уложили всех до последнего, если бы не Хью, — продолжал Сэм. — Ублюдок приставил нож к его горлу. Но мы все равно убили парочку.
— Но Женевьева внутри?
Сэм кивнул.
— Вместе с Хью.
Томас разглядывал замок, стоя на краю леса. Никаких шансов, подумал он. Солнце окрасило стены в красный цвет, ров тоже мерцал алым и отражал вспышки света со шлема стражника.
С пушкой, подумал он, можно было бы разнести подъемный мост за день, но как он перейдет через ров?
— Я принес твой лук, — сказал Сэм.
— Ты меня ждал? — спросил Томас. — Или планировал сам им воспользоваться?
Какое-то мгновение Сэм выглядел смущенным, а потом сменил тему.
— Мы привезли и графиню, — сообщил он.
— Привезли ее?
Сэм мотнул головой в сторону юга.
— Она там, на ферме. Питт присматривает, чтобы глупая сучка не сбежала.
— Какого черта ты ее привез?
— На случай, если ты захочешь ее обменять, — сказал Сэм. — Это была идея отца Левонна. Он тоже здесь.
— Отец Левонн? Зачем?
— Он хотел приехать. Он не был уверен, что ты захочешь ее обменять, но… — Сэм умолк.
— Это было бы простым решением, — произнес Томас. Он подумал, что не следует терять здесь время. Нужно найти Злобу, но важнее этого было известие о том, что принц Уэльский повел свою армию куда-то вглубь Франции.
Лучники и латники опустошали окрестности, разрушали фермы, сжигали города и сеяли панику, всё это в надежде заманить французскую армию под прицел длинных боевых луков и стрел с гусиным оперением.
Томас знал, что его место — в рядах той армии, но вместо этого застрял здесь, потому что Женевьева и Хью находились в плену, и самым простым решением действительно было вернуть Бертийю, графиню Лабруйяд, ее мстительному мужу, но если бы он сделал это, Томасу пришлось бы столкнуться с гневом Женевьевы.
Ладно, подумал он, пусть она рассердится. Лучше быть в ярости, но свободной, чем в плену и без надежды.
— Ты выставляешь караульных? — спросил он Сэма.
— По всему краю леса. Еще пара на дороге к востоку, дюжина на ферме.
— Ты всё правильно сделал, — повторил Томас. Взошла луна, и последние лучи солнца на западе исчезли. Томас сделал знак Кину, чтобы тот к нему присоединился, когда пошел на ферму, где держали Бертийю.
— Хочу, чтобы ты проехался к замку, в пределах слышимости, — сказал он ирландцу. — Никакого оружия. Расставь руки широко, чтобы показать, что ты не вооружен.
— И я и правда буду без оружия?
— Да.
— Иисусе, — произнес ирландец. — А на какое расстояние стреляет арбалет?
— Гораздо дальше, чем до того места, с которого тебя будет слышно.
— Так ты хочешь моей смерти?
— Если бы поехал я, — объяснил Томас, — думаю, они могли бы выстрелить, но тебя они не знают, и язык у тебя подвешен.
— Ты и правда это заметил?
— Они не будут стрелять, — ободряюще произнес Томас, надеясь, что это правда, — потому что захотят услышать то, что ты скажешь.
Кин запустил пальцы в шерсть двух волкодавов, подошедших к его ногам.
— И что я скажу?
— Скажи, что я обменяю графиню на Женевьеву и моего сына. Их будут сопровождать не больше трех человек с каждой стороны, обмен состоится на полпути между лесом и замком.
— Из-за этого вся эта кутерьма? — спросил Кин. — Из-за графини?
— Лабруйяд хочет ее вернуть.
— Ах, как трогательно. Должно быть, он ее любит.
Томас предпочел бы не думать о том, почему граф хочет вернуть Бертийю, он знал, что совершая этот обмен, приговаривает ее к мучениям и, возможно, к смерти, но Женевьева и Хью были для него гораздо важнее. Как жаль, подумал он. Но это неизбежно.
— И когда я должен доставить это послание? — спросил Кин.
— Сейчас, — сказал Томас. — Лунного света достаточно, чтобы они заметили, что ты не вооружен.
— Для того, чтобы прицелиться из арбалета, тоже.
— Да, — согласился Томас.
Он нашел графиню на огромной кухне фермы, комнату пересекали массивные балки, с которых свисали сушеные травы. Там был отец Левонн, священник из Кастийона д'Арбизон, а Питт охранял ее.
Питт, у которого не было другого имени, был высоким, худым и молчаливым человеком с костлявым лицом, прямыми волосами, перевязанными изношенной тетивой, и глубоко посаженными глазами.
Англичанин из Чешира, он присоединился к эллекенам в Гаскони, выехав из леса, как будто уже находился вместе с ними, а потом просто молча встал в строй.
Питт был мрачен и замкнут, и Томас подозревал, что он дезертировал из какого-то другого отряда, но также он был превосходным лучником и знал, как повести за собой людей в битве.
— Рад, что ты вернулся, — пробурчал он, увидев Томаса.
— Томас, — с облегчением произнес отец Левонн, встав с кресла, находившегося рядом с Бертийей.
Томас сделал ему знак не вставать. Бертийя сидела за большим столом, на котором, горели две свечи, испуская клубы дыма. Служанка, которой ее снабдила Женевьева, выбрав из девушек в Кастийоне д'Арбизон, стояла на коленях подле нее.
Глаза графини были красными и заплаканными. Он подняла взгляд на Томаса.
— Ты собираешься меня вернуть, так ведь?
— Да, миледи.
— Томас… — начал отец Левонн.
— Да, — резко ответил Томас, обрывая ту попытку протеста, которую готов был сделать священник.
Бертийя опустила голову и снова заплакала.
— Ты знаешь, что он со мной сделает?
— У него моя жена и сын, — ответил Томас.
Она тихо всхлипнула.
— Иисусе, — прошипел Кин рядом с Томасом.
Томас не обратил внимания на ирландца.
— Мне жаль, миледи, — сказал он.
— Когда? — спросила она.
— Нынче ночью, надеюсь.
— Я бы предпочла умереть, — сказала она.
— Томас, — промолвил отец Левонн, — позволь мне пойти поговорить с графом.
— И что хорошего, черт возьми, это принесет, по твоему мнению? — Томас задал вопрос более резко, чем намеревался.
— Просто позволь мне поговорить с ним.
Томас покачал головой.
— Граф Лабруйяд, — сказал он, — злобный ублюдок, жирный злорадный и разгневанный ублюдок, к этому времени он, вероятно, уже пьян, и, разреши я тебе отправиться в его замок, возможно, оттуда ты уже не выйдешь.
— Тогда я останусь там. Я священник. Я иду туда, где во мне нуждаются, — отец Левонн помедлил. — Позволь мне поговорить с ним.
На мгновение Томас задумался.
— Может быть, если ты останешься снаружи.
Левонн поколебался, а потом кивнул.
— Подойдет.
Томас взял Кина под руку и отвел его во двор фермы.
— Не позволяй отцу Левонну заходить в замок. Они могут сделать из него еще одного заложника.
Ирландец, казалось, на мгновение потерял дар речи, но потом к нему вернулась способность говорить.
— Боже ж ты мой, — произнес он с тоской в голосе, — она так прелестна.
— Она принадлежит Лабруйяду, — резко ответил Томас.
— Она может затмить звезды и обратить разум мужчины в дым, — сказал Кин.
— Она замужем.
— Такое прелестное создание, — продолжал Кин изумленно, — заставляет поверить, что Господь и правда любит нас.
— А теперь найди свежую лошадь, — велел Томас, — вы с отцом Левонном доставите послание в Лабруйяд.
Он повернулся к священнику, который последовал за ними под лунным светом.
— Можешь говорить, что хочешь, отец, но если ты не убедишь графа отпустить Женевьеву, я обменяю графиню.
— Хорошо, — без особого энтузиазма отозвался отец Левонн.
— Я хочу покончить с этим, — резко произнес Томас, — потому что завтра мы отправляемся на север.
Отправляемся на север. Чтобы присоединиться к принцу или чтобы найти Злобу.
Роланд де Веррек почувствовал, что его душа парит, как птица на ясном небе, птица, что может пронзать облака сомнений и подниматься на высоту славы, птица с крыльями веры, белая птица, как лебеди, что плавали во рву замка графа Лабруйяда, где он стоял на коленях в освещенной свечами часовне.
Он осознавал, как колотится его сердце, отбивая барабанную дробь в груди, как будто в унисон с хлопаньем крыльев его взлетающей ввысь души. Роланд де Веррек находился на вершине блаженства.
В тот вечер он узнал об ордене Рыбака. Он выслушал отца Маршана, рассказавшего о целях ордена и рыцарском обете по поиску Злобы.
— Но я знаю про Злобу, — сказал Роланд.
Отец Маршан был ошеломлен, но потом пришел в себя.
— Знаешь? — спросил он. — Что именно ты знаешь, сын мой?
— Это меч, который Святой Петр принес в Гефсиманские сады, — ответил Роланд, — меч, который тот вытащил, чтобы защитить нашего Создателя.
— Священное оружие, — тихо добавил отец Маршан.
— Но про́клятое, отец. Говорят, что оно проклято.
— Я тоже это слышал, — сказал отец Маршан.
— Проклято, потому что Святой Петр обнажил его, а Христос этого не одобрил.
— Dixit ergo Iesus Petro mitte gladium in vaginam, — отец Маршан хотел было процитировать Писание, но потом остановился, потому что Роланд выглядел несчастным. — Что такое, сын мой?
— Если злые люди будут обладать этим мечом, отец, они получат такое могущество!
— Именно поэтому и существует орден, — терпеливо объяснил священник, — чтобы убедиться, что Злоба принадлежит лишь церкви.
— Но проклятие может быть снято! — сказал Роланд.
— Правда? — удивился отец Маршалл.
— Сказано, — объяснил ему Роланд, — что если клинок отправят в Иерусалим и освятят в стенах храма Гроба Господня, то проклятье будет снято, и меч станет оружием славы Господней.
Ни один другой меч, ни Дюрандаль Роланда, ни меч Карла Великого Жуаёз, ни даже Эскалибур короля Артура не сравнятся со Злобой. Он — самое священное оружие на земле Господа нашего, и проклятье может быть снято.
Отец Маршан услышал благоговение в голосе Роланда, но вместо того, чтобы заявить, что путешествие в Иерусалим столь же вероятно, как и появление Святого Петра, торжественно кивнул.
— Значит, мы должны добавить и эту задачу к задачам ордена, сын мой.
В этой залитой светом свечей часовне Роланда посвятили в рыцари ордена. Он исповедовался и получил отпущение грехов, а теперь стоял на коленях перед алтарем.
Другие рыцари стояли позади него, в небольшом выкрашенном в белый цвет нефе. Роланду было приятно увидеть в рядах ордена Робби, но второй шотландец, костолом Скалли, его шокировал.
Всего нескольких минут присутствия Скалли было достаточно, чтобы поразиться его грубости: постоянной сардонической ухмылке, ругательствам, злобе, насмешкам и жажде жестокости.
— Он и в самом деле грубый инструмент, — объяснил отец Маршан Роланду, — но Господь извлек пользу из простой глины.
Сейчас Скалли переминался с ноги на ногу и бормотал о том, что они теряют время. Рыцари ордена молчали, наблюдая, как отец Маршан молится на латыни.
Он благословил меч Роланда, возложил свои руки на его голову и накинул на его плечи покрывало с вышитыми ключами рыбака.
Пока он молился, свечи в часовне одни за другой угасали. Это напоминало службу в страстную пятницу, когда, отмечая смерть Спасителя, церкви христианского мира погружались в темноту.
И когда догорела последняя свеча, остался только бледный лунный свет из единственного высокого окна часовни и постоянно горевшее маленькое красное пламя, отбрасывающее тени цвета темной крови на Христа, висящего на серебряном распятии, на которое Роланд смотрел с обожанием.
Он нашел дело своей жизни, рыцарский обет, достойный его непорочности, он найдет Злобу.
Женевьева вскрикнула.
И еще раз.
Кин и отец Левонн подъехали уже близко к подъемному мосту, когда ирландец позвал стражника, который просто бросил взгляд на двоих всадников, залитых лунным светом, а потом сделал несколько шагов по парапету надвратной башни.
— Ты слышишь? — крикнул Кин. — Скажи своему господину, что его женщина у нас. Он ведь хочет получить ее назад? — он подождал ответа. Его лошадь перебирала ногами. — Иисусе, ты вообще слышишь меня, парень? — прокричал он.
— У нас здесь его жена! — стражник высунулся между двумя зубцами, чтобы еще раз взглянуть на Кина, но ничего не ответил, и через некоторое время снова спрятался за стеной. — Ты глухой? — спросил Кин.
— Сын мой, — вмешался отец Левонн, — я священник! Позволь поговорить с твоим господином!
Ответа не последовало. Луна освещала замок, во рве серебрилась рябь, поднятая ветром. На стене у надвратной башни виднелся только один человек, но сейчас и он исчез, оставив Кина и отца Левонна в кажущемся одиночестве.
Ирландец знал, что Томас с дюжиной своих людей смотрят на них из-за деревьев, и он гадал, кто еще наблюдает за ними через узкие бойницы в стене и с находящихся в тени башен, и взводят ли эти наблюдатели свои арбалеты, заряжая их короткими тяжелыми болтами со стальными наконечниками.
Два волкодава, следующие за Кином, завыли.
— Кто-нибудь нас слышит? — прокричал он.
Порыв ветра поднял флаг на донжоне замка. Знамя взметнулось, но потом упало, так как ветерок утих. В долине заухала сова, и собаки подняли головы и понюхали воздух.
Элоиз тихо зарычала.
— Спокойно, — сказал ей Кин, — тихо, девочка, а завтра мы поохотимся на зайцев. Может, на оленя, если повезет, а?
— Англичанин! — раздался голос со стороны замка.
— Если тебе необходимо оскорбить человека, — отозвался Кин, — разве нельзя сделать это по-умному?
— Возвращайся утром! Приходи с первыми лучами солнца!
— Дай мне поговорить с твоим господином, — прокричал отец Левонн.
— Ты священник?
— Да.
— Таков будет тебе ответ, отец, — крикнул человек, и на одной из башен щелкнула тетива, и арбалетный болт пролетел через залитую лунным светом ночь и вонзился в дорогу в двадцати ярдах от всадников.
Болт упал на траву, покатился и замер между пораженными псами.
— Кажется, нам придется подождать до утра, отец, — сказал Кин. Он развернул лошадь, ударил ее пятками и поскакал подальше от арбалетов.
До утра.
Граф Лабруйяд ужинал. Пирог из оленины, жареный гусь, ветчина в густом медово-лавандовом соусе и большой поднос со специально откормленными просом овсянками, любимым блюдом графа. Его повар знал, как замачивать этих маленьких птиц в красном вине, а потом быстро обжаривал их на сильном огне.
Граф понюхал одну птицу. Просто превосходно! Аромат был настолько великолепен, что у него почти закружилась голова, а потом он пососал мясо, и желтый жир закапал с подбородка, когда хрустнули хрупкие кости.
Повар также поджарил трех вальдшнепов, пропитав этих птиц с тонкими, как игла, клювами смесью меда и вина.
Граф любил поесть. Он был слегка раздражен, что его гости, суровый отец Маршан, сэр Робби Дуглас и смехотворный рыцарь-девственник, валяли дурака в часовне, но он не стал их дожидаться.
Овсянки были только что из жаровни, а темные грудки вальдшнепов слишком вкусны, чтобы отложить еду, так что он отправил сообщение своим гостям, что они могут присоединиться к нему, когда освободятся.
— Сир Роланд отлично справился, да? — заметил он своему управляющему.
— И правда, милорд.
— Парень захватил жену Бастарда! Роланд, может, и девственник, — граф хихикнул, — но он не может быть полным идиотом. Давай поглядим на нее.
— Сейчас, милорд?
— Более интересное развлечение, чем этот придурок, — сказал граф, показывая на менестреля, играющего на маленькой арфе и поющего о превосходстве графа в битве.
Песнь была полна вымысла, но челядь графа делала вид, что верит ее словам.
— Все готово для завтрашнего утра? — спросил граф, прежде чем управляющий отправился выполнять поручение.
— Всё, милорд? — спросил управляющий озадаченно.
— Вьючные лошади, доспехи, оружие, провизия. Боже ты мой, я что, сам всё должен делать?
— Всё готово, милорд.
Граф хмыкнул. Его вызвал в Бурж герцог Берри.
Герцог, конечно, был просто сопливым мальчишкой, и у графа возникло искушение сделать вид, что он не получал вызова, но сопливый мальчишка был сыном короля Франции, и приказ был доставлен с письмом, в котором деликатно указывалось, что граф проигнорировал два предыдущих вызова, и что отказ подчиниться приведет к конфискации земель.
«Мы уверены, — гласило письмо, — что ты желаешь сохранить свои земли, так что мы с радостью ждем твоего прибытия в Бурж, зная, что ты придешь с множеством застрельщиков и латников».
— Застрельщиков, — хрюкнул граф. — Почему он не может назвать их арбалетчиками? Или лучниками?
— Милорд?
— Герцог, дурачина. Он просто чертово дитя. Пятнадцать? Шестнадцать? Еще писается в кровать. Застрельщики, Боже ты мой, — но тем не менее, граф собирался взять в Бурж сорок семь застрельщиков и шестьдесят семь латников — приличное войско, даже больше, чем маленькая армия, которую он повел против Вийона, чтобы заполучить обратно Бертийю.
Он подумывал разрешить одному из своих военачальников повести эти силы, а самому остаться дома под прикрытием двадцати арбалетчиков и шестнадцати латников, составлявших гарнизон замка, но угроза потери земель убедила его отправиться в путь самому.
— Так приведи женщину! — рявкнул он управляющему, который колебался, думая, что у его светлости могут быть еще вопросы.
Граф поднес ко рту вальдшнепа и впился зубами в мясо с медовым привкусом. Не такое нежное, как овсянки, подумал он, бросив вальдшнепа и засунув в рот десятую овсянку.
Он все еще обсасывал маленькую тушку, когда Женевьеву с сыном привели в малый зал, который был им выбран для еды.
Большой зал был полон латников, которые пили его вино и ели его пищу, хотя он позаботился о том, чтобы им не подавали оленину, овсянок или вальдшнепов.
Граф хрустнул костью певчей птицы, проглотил и указал на пространство, достаточно близкое к столу, где большие свечи могли осветить Женевьеву.
— Поставьте ее сюда, — приказал он, — а зачем вы привели мальчишку?
— Она настояла, милорд, — сказал один из латников.
— Настояла? Она не в том месте, где может настаивать. Тощая сука, правда? Повернись, женщина, — но Женевьева не сдвинулась с места. — Я сказал, повернись, на полный оборот, медленно, — велел граф. — Если она не подчинится, Люк, можешь стукнуть ее.
Люк, латник, державший Женевьеву за руку, чтобы привести ее в зал, отвел руку, но ему не пришлось бить. Женевьева повернулась, а потом дерзко посмотрела графу в глаза.
Он промокнул рот и подбородок салфеткой и глотнул вина.
— Раздень ее, — приказал он.
— Нет, — запротестовала Женевьева.
— Я сказал, раздень ее, — повторил граф, посмотрев на Люка.
До того, как тот смог повиноваться, дверь зала отворилась, и на пороге появился Жак, теперь старший военачальник графа.
— Они прислали двух гонцов, милорд, — сказал он, — предлагают обменять женщину на графиню.
— И?
— Графиня здесь с ними, милорд, — произнес Жак.
— Здесь?
— Так он говорит.
Граф встал и прихрамывая обошел вокруг стола. Его еще беспокоила рана от стрелы в ноге, хотя и быстро заживала. Ему еще было больно переносить свой приличный вес на эту ногу, и он вздрогнул, когда спустился с помоста, чтобы приблизиться к Женевьеве.
— Ваш муж, мадам, — прорычал он, — бросил мне вызов, — он подождал ее ответа, но она молчала. — Скажи посланникам, чтобы возвращались утром, — приказал граф, не отрывая глаз от Женевьевы, мы совершим обмен на заре.
— Да, милорд.
— Но сначала я еще попользуюсь этой сучкой, — сказал он, и с этими словами его переполнила чудовищная ярость. Его унизили, сначала жена, а потом Бастард.
Он подозревал, что собственные люди смеются над ним за его спиной, вот почему предпочитал есть в отдельном зале. Вообще-то, он знал, что вся Франция смеется над ним.
Ему нанесли оскорбление, наградили рогами, а он обладал гордостью, и его честь была так глубоко задета, что от внезапного прилива гнева он покраснел и заревел, как будто от боли, когда протянул руки, схватил льняное платье Женевьевы и разорвал его.
Женевьева закричала.
Крик только раззадорил графа. В нем закипели все обиды последних недель, и он мог думать только о том, как отомстить тем людям, что унизили его, а что может быть лучше, чем снять рога с собственной головы и водрузить их на голову Бастарда?
Он разорвал платье до самого низа, а Женевьева закричала во второй раз и отшатнулась. Ее сын ревел, и граф отвесил ему затрещину, а потом снова рванул платье Женевьевы.
Она прижала разорванную ткань к горлу.
— Глупая сука! — заорал граф. — Покажи мне свои титьки, тощая сука! Он наградил ее жгучим ударом, а следом в дверь вошли полдюжины мужчин.
— Прекрати! — это кричал Роланд де Веррек. — Прекрати! — вновь воззвал он. — Она моя заложница.
Всё больше людей входило в дверь. Среди них был Робби Дуглас, уставившийся на Женевьеву, которая теперь сжалась над плитами пола, пытаясь притянуть порванные куски платья к своей шее.
Скалли ухмылялся. Латники графа переводили взгляд с беснующегося Лабруйяда на спокойного Роланда, а отец Маршан оценил ситуацию и встал между ними.
— Девица, — сказал он графу, — пленница ордена, милорд.
Это заявление озадачило Роланда, которы полагал, что она его заложница, но он принял эти слова за выражение поддержки и не протестовал.
Граф тяжело дышал. Он был похож на загнанного в угол борова. На мгновение показалось, что благоразумие возьмет верх над гневом, но потом по нему как будто прошла волна, и ярость снова его переполнила.
— Убирайтесь, — приказал он вновь прибывшим.
— Милорд… — успокаивающим тоном начал отец Маршан.
— Убирайтесь! — зарычал граф. — Этой мой замок!
Никто не сдвинулся с места.
— Ты! — граф ткнул пальцем в Люка. — Избавься от них.
Люк попытался оттеснить из зала Роланда, отца Маршана и других рыцарей ордена Рыбака, но Роланд твердо стоял на своем:
— Она моя заложница, — повторил он.
— Давайте устроим драку за девку, — весело произнес Скалли.
— Тише, — прошипел Робби. Робби вспомнил всю эту старую неразбериху, которую, как он полагал, успокоит орден Рыбака.
Он знал Женевьеву и полюбил ее в тот самый день, когда впервые увидел в темнице Кастийона д'Арбизон. Эта безответная любовь разрушила его дружбу с Томасом и привела к тому, что он нарушил клятву, к его спору с лордом Дугласом, и, как думал Робби, закончилась только когда он принял священные обязательства ордена Рыбака.
Теперь он видел, как Роланд положил ладонь на рукоять меча и страшился выбора, который ему предстояло сделать. Женевьева уставилась на него с удивлением и призывом в полных страдания глазах.
Граф увидел, как рука Роланда дотронулась до Дюрандаля, и сглупил, потянувшись к своему мечу. Отец Маршан стиснул руки.
— Во имя Господа! — прокричал он и схватил за руку Роланда. — Во имя Господа! — повторил он и сделал предупреждующий жест в сторону графа.
— Милорд, — произнес он благоразумно, — ты прав. Это твой замок. Всё, что здесь происходит, происходит по твоему приказу и является твоей привилегией, мы не можем этого предотвратить.
Но, милорд, — и отец Маршан низко поклонился графу, — эта женщина должна кое-что нам рассказать. Этого требует его святейшество Папа, этого требует король Франции и, милорд, его святейшество и его величество будут благодарны, если ты позволишь мне, твоему скромному слуге, — и он снова поклонился Лабруйяду, — допросить эту несчастную.
Отец Маршан выдумал интерес Папы и короля, но это была вдохновляющая выдумка, достаточная, чтобы охладить ярость Лабруйяда.
— Так я прав? — потребовал подтверждения граф.
— Полностью, и если кто-нибудь из нас тебе воспрепятствовал, милорд, если кто-нибудь из нс бросил вызов твоей несомненной власти, то прими наши нижайшие извинения.
— Но этим делом интересуются Папа и король?
— Как бы удивительным это ни казалось, милорд, да. Потому я здесь, посланный кардиналом Бессьером. Милорд, поскольку ты заслужил репутацию человека, который доблестно сражается за царствие небесное на земле, прошу тебя дать мне время с этим созданием.
— А когда ты с ней закончишь?
— Как я сказал, милорд, это твой замок.
— И твоим людям стоит это запомнить, — рявкнул граф.
— Несомненно, милорд.
— Тогда забирай ее, — великодушно разрешил граф.
— Церковь всегда будет у тебя в долгу, милорд, — сказал отец Маршан и сделал знак Скалли и Робби вывести Женевьеву. Он указал на Хью. — Его тоже заберите.
И Робби вздохнул с облегчением.
Томас стоял на коленях на опушке.
— Что он сказал? — спросил он в десятый раз.
— Возвращаться с первыми лучами солнца, — ответил Кин.
А что случится с Женевьевой между серединой ночи и первыми лучами солнца? Этот вопрос мучил Томаса, воображение подсказывало грязные ответы, а разум не находил решения.
Он не мог ее спасти. Не мог пересечь ров, взобраться на стену и проложить себе путь внутри. Для этого нужна была армия и время.
— Вам следует поспать, — сказал он своим людям, и это была правда, но лучники предпочли бодрствовать вместе с Томасом. Никто не хотел засыпать. — Сколько человек внутри? — гадал Томас вслух.
— У ублюдка было около сотни воинов, когда мы дрались в Вийоне, — напомнил Сэм.
— Они все не могут быть внутри, — сказал Томас, хотя это было лишь то, на что он надеялся.
— Это довольно большое место, — произнес Кин.
— А здесь у нас тридцать четыре лучника, — заметил Томас.
— И у нас есть латники, — добавил Карил.
— У него около сорока арбалетчиков, — сказал Сэм, — может, больше.
— Он не сказал, что обменяет ее? — спросил Томас в десятый раз.
— Он просто велел возвращаться, — ответил Кин. — Я бы задал парню пару вопросов, если б смог, но они отправили намек из арбалета, что мы с отцом Левонном не очень-то желанные гости.
Если Женевьеве причинили боль, подумал Томас, он забудет о Злобе, забудет о принце Уэльском, забудет обо всем, пока не привяжет Лабруйяда к столу и не отрежет ему то, что граф отрезал Вийону.
Такова была его тщетная надежда той лунной ночью. Бывают времена, клогда единственное, что можно сделать — это ждать и тешить себя мечтами, чтобы избавиться от отчаяния.
— На заре, — произнес Томас, — мне нужен каждый лучник и каждый латник. Мы покажемся им. Мы будем готовы драться, но останемся вне пределов досягаемости арбалетов.
Это был просто жест, не больше, и он знал это, но сейчас ему осталось только это.
— Мы уже готовы, — сказал Сэм. Как и остальные лучники, он держал свой лук, хотя в ожидании утренней росы снял тетиву и спрятал ее под шапку. — А это будет на заре.
— Вам следует поспать, — повторил Томас, — всем, кто не в карауле, нужно поспать.
— Ага, нужно, — отозвался Сэм.
Но никто не сдвинулся с места.
Отец Маршан мягко прикоснулся к руке Роланда.
— Ты прав, сын мой. Она твоя пленница, и ты должен ее защищать, но с осторожностью.
— С осторожностью?
— Это владения графа. Он здесь правит, — он улыбнулся. — Но это в прошлом. Теперь приведи пленницу к нам.
— Пленницу? — спросил Роланд. — Она заложница, отец.
Отец Маршан поколебался.
— Что ты о ней знаешь? — спросил он.
Роланд нахмурился.
— Она низкого происхождения и замужем за Бастардом, но помимо этого ничего существенного.
— Тебе она нравится?
Роланд поколебался, но потом вспомнил, что его долг — говорить правду.
— Поначалу она мне не понравилась, отец, но потом я стал восхищаться ей. У нее есть сила духа. У нее есть разум. Да, она мне нравится.
— Она околдовала тебя, — сухо произнес отец Маршан, — и ты в этом не виноват. Но тебе следует знать, что она отлучена от церкви, проклята святой матерью церковью.
Ее должны были сжечь за ересь, но Бастард ее спас, а потом, чтобы скрыть свое зло, она убила благочестивого доминиканца, открывшего в ней ересь.
Находясь в здравом уме, я не могу позволить ей уйти, не могу позволить ей распространять свое омерзительное учение. Она приговорена.
— Я поклялся защищать ее, — с трудом вымолвил Роланд.
— Я освобождаю тебя от этой клятвы.
— Но она кажется такой хорошей женщиной!
— Дьявол скрывает свои деяния, сын мой, — сказал отец Маршан, — он заворачивает низость и одеяние света и подслащивает грязь нежными словами. Она выглядит такой приятной, но на самом деле — дьявольское отродье, как и ее муж.
Они оба отлучены от церкви, оба еретики, — он повернулся к своему слуге, приближающемуся из темного коридора. — Спасибо, — произнес он, взяв из его рук сокола.
Он натянул кожаную перчатку и теперь накручивал путцы птицы вокруг запястья, а потом постучал по клобуку, закрывающему ее глаза.
— Ты знаешь, — поинтересовался он у Роланда, — почему еретики отправились в Монпелье?
— Она сказала мне, что они сопровождали английского монаха, который должен был поступить в университет, отец.
Отец Маршан печально улыбнулся.
— Она солгала об этом, сын мой.
— Правда?
— Ее муж ищет Злобу.
— Нет! — воскликнул Роланд, выражая не несогласие, а удивление.
— Я подозреваю, ему сказали, что меч может быть там.
Роланд покачал головой.
— Не думаю, — произнес он уверенно.
Теперь настал через удивиться для отца Маршана.
— Ты не думаешь… — тихо сказал он и замолчал.
— Что ж, конечно же, я не уверен, — пояснил Роланд, — и, возможно, у тебя есть новости о Злобе, которых я не слышал?
— Мы слышали, что она находилась в местечке под названием Мутуме, но к нашему приезду уже покинула его.
— Возможно, ее отвезли в Монпелье, — сказал Роланд задумчиво, — но человек, который о ней заботится, скорее вернул ее на надлежащее место.
— А есть надлежащее ей место? — осторожно поинтересовался священник. Он поглаживал накрытую клубуком голову птицы, палец нежно касался мягкой кожи.
Роланд слегка улыбнулся.
— Моя мать, да благословит ее Господь, происходила из древнего рода графов Камбре. Они были великими воинами, но один из них не подчинился отцу, бросил свои воинские занятия и стал монахом.
Жуньен, так его звали, как гласит семейная легенда, был благословлен Святым Петром, явившимся ему во сне и преподнесшим ему меч. Святой Петр сказал Жуньену, что только человек, который одновременно и святой, и воин, способен защищать этот клинок.
— Святой Жуньен?
— Он не очень хорошо известен, — печально заметил Роланд, — вообще-то, он известен только за то, что спал во время метели, которая должна была бы убить его, но спасся милостию Божьей.
Он замолчал, потому что отец Маршан сжал его руку так сильно, что причинил боль.
— Отец? — удивился он.
— У Жуньена есть храм?
— Бенедиктинцы в Нуайе хранят его останки, отец.
— В Нуайе?
— Это в Пуату, отец.
— Да благословит тебя Господь, сын мой, — сказал отец Маршан.
Роланд услышал облегчение в голосе священника.
— Я не знаю, там ли Злоба, отец, — осмотрительно предупредил он.
— Но она может там быть, может, — произнес отец Маршан, потом замолчал, когда мимо по проходу, освещенному лишь тем слабым светом, что просачивался из зала, прошел слуга, несущий ночной горшок. — Не знаю, — наконец признался он, когда слуга скрылся из вида.
— Не знаю, — устало повторил он. — Она может быть где угодно! Не знаю, где еще искать, но, может, Бастард знает? — он погладил сокола, беспокойно задвигавшегося на его запястье.
— Значит, мы должно понять, что он знает и почему ездил в Монпелье, — он поднял руку, на которой восседал сокол. — Скоро, мой дорогой, — сказал он птице, — очень скоро мы снимем с тебя клобук.
— Снять клобук? — спросил Роланд. Ему это показалось странным в ночное время.
— Это каладрий, — объяснил отец Маршан.
— Каладрий? — спросил Роланд.
— Большинство каладриев находят в людях болезнь, — пояснил отец Маршан, — но у этой птицы есть также данный Богом дар открывать правду, — он сделал шаг в сторону от Роланда. — Ты выглядишь усталым, сын мой. Могу я предложить тебе поспать?
Роланд уныло улыбнулся.
— В последние ночи я мало спал.
— Тогда отдохни сейчас, сын мой, с Божьего благословения, отдохни, — он проводил Роланда глазами, а потом повернулся к концу коридора, где ждали другие рыцари.
— Сир Робби! Приведите девушку и мальчика, — он распахнул первую попавшуюся дверь и оказался в маленькой комнате, где вокруг стола с кувшинами, воронками и кубками стояли бочки с вином.
Он смахнул всё со стола.
— Это подойдет, — сказал он, — и принесите свечи!
Он погладил сокола
— Ты голоден? — спросил он птицу. — Мой дорогой голоден? Скоро мы тебя накормим.
Он стоял у одной из стен маленькой комнаты, когда Робби ввел Женевьеву через дверь.
Он прижимала платье к груди.
— Похоже, ты уже встречался с этой еретичкой? — поинтересовался отец Маршан у Робби.
— Да, отец, — ответил тот.
— Он предатель, — заявила Женевьева и плюнула Робби в лицо.
— Он поклялся служить Господу, — сказал отец Маршан, а ты проклята Богом.
Скалли втащил в дверь Хью и толкнул его к столу.
— Свечи, — потребовал у Скалли отец Маршан. — Принеси несколько из зала.
— Нравится видеть, что делаешь, да? — осклабился Скалли.
— Иди, — приказал отец Маршан грубо, а потом повернулся к Робби. — Хочу, чтобы она была на столе. Если будет сопротивляться, можешь ее ударить.
Женевьева не сопротивлялась. Она знала, что не сможет драться с Робби и наводящим ужас человеком с костями в волосах, который принес две большие свечи и поместил их на винные бочки.
— Лежи спокойно, — приказал ей отец Маршан, — или умрешь.
Он увидел, как она задрожала. Она положила руки на грудь, чтобы удерживать порванное платье на месте, и теперь священник отвязал путцы от своей перчатки и поместил сокола на ее запястье.
Когти вонзились в нежную кожу, и она приглушенно взвыла.
— In nomine Patris, — тихо произнес отец Маршан, — et Filii, et Spiritus Sancti, amen. — Сир Роберт.
— Отец?
— У нас нет нотариуса, чтобы записать признание грешницы, так что слушай внимательно, ты будешь свидетелем всего сказанного. Твой священный долг — запомнить всю правду.
— Да, отец.
Священник посмотрел на Женевьеву, лежащую с закрытыми глазами и сложенными руками.
— Грешница, — тихо сказал он, — поведай мне, зачем вы ездили в Монпелье.
— Мы отвозили туда английского монаха, — ответила Женевьева.
— Зачем?
— Он должен был учиться медицине в университете.
— Ты хочешь, чтобы я поверил в то, что Бастард проделал весь этот путь в Монпелье лишь для того, чтобы сопроводить монаха? — спросил отец Маршан.
— Это была услуга его сеньору, — объяснила Женевьева.
— Открой глаза, — приказал священник. Он по-прежнему говорил очень тихо и подождал, пока она выполнит приказ. — А теперь скажи мне, ты слышала о Святом Жуньене?
— Нет, — ответила Женевьева.
Сокол в клобуке не сдвинулся с места.
— Ты ведь отлучена от церкви?
Она поколебалась, но потом коротко кивнула.
— И отправилась в Монпелье, чтобы оказать любезность монаху?
— Да, — сказал она слабым голосом.
— В твоих интересах, — заявил отец Маршан, — говорить правду, — он наклонился и развязал клобук, сняв его с головы птицы.
— Это каладрий, — сказал он ей, — птица, которая может узнать, говоришь ли ты правду или врешь, — Женевьева заглянула соколу в глаза и содрогнулась. Отец Маршан сделал шаг назад. — А теперь поведай мне, грешница, зачем вы отправились в Монпелье?
— Я ответила тебе, чтобы сопроводить монаха.
Ее крик пронесся эхом по всему замку.

Глава девятая

Роланд был внезапно разбужен криком.
Граф и не подумал предоставить им постели. Замок был наводнен людьми, ожидающими выступления к Буржу, и они спали где придется.
Многие все еще пили в большом зале, а другие легли спать во дворе, там же находились и лошади, которым не нашлось места на конюшне, но сообразительный оруженосец Роланда Мишель отыскал сундук, наполненный знаменами, и разложил их на каменной скамье в прихожей часовни.
Роланд только что заснул на этой импровизированной постели, как крик прокатился эхом по коридорам. Он проснулся и был сбит с толку, подумав, что снова дома, с матерью.
— Что это? — спросил он.
Мишель всматривался в длинный коридор и ничего не ответил. Затем по коридору прокатилось эхо гневного рева, которое полностью пробудило Роланда.
Он скатился со скамьи и схватил меч.
— Сапоги, сир? — спросил Мишель, протянув их ему, но Роланд уже бежал.
Человек в конце коридора выглядел встревоженным, но вроде бы никто больше не был обеспокоен воплями и криком. Роланд толкнул дверь винного склада и застыл.
Комната была почти полностью погружена в темноту, потому что свечи упали, но в тусклом свете Роланд разглядел Женевьеву, сидящую на столе, прижимая руку к глазу.
Ее разорванное платье упало к талии. Отец Маршан с окровавленными губами распростерся на спине, обезглавленный сокол валялся на полу, а Скалли ухмылялся.
Робби Дуглас стоял, держа меч над священником и, как только на месте происшествия появился Роланд, шотландец еще раз стукнул Маршана рукояткой меча.
— Ублюдок!
Хью ревел, но увидев Роланда, подбежал к нему. Роланд рассказывал ему истории и нравился Хью, мальчик приник к Роланду, вздрогнувшему, когда Робби нанес священнику удар в третий раз, стукнув его головой о бочку.
— Ты собирался ослепить ее, ублюдок? — прокричал Робби.
— Что… — начал Роланд.
— Нужно уходить! — крикнула Женевьева.
Скалли, казалось, нравилось то, что он видел.
— Милые титьки, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно, и эти слова, казалось, заставили Робби осознать, что он натворил.
— Куда уходить? — спросил Робби.
— Найди какую-нибудь нору и заройся в нее, — посоветовал Скалли, а потом снова перевел взгляд на Женевьеву. — Немного маловаты, но милые.
— Что случилось? — наконец-то смог спросить Роланд.
— Ублюдок хотел ее ослепить, — объяснил Робби.
— Мне нравятся титьки, — сказал Скалли.
— Заткнись, — рявкнул ему Робби. Он считал, что нашел цель жизни и духовное утешение в ордене Рыбака, но зрелище сокола, целящегося своим клювом в глаз Женевьевы, открыло его собственные глаза.
Он понял, что бежал от старых клятв, что предал сделанные обещания, и теперь должен поступить правильно. Он вытащил меч из ножен и одним махом снес соколу голову, а потом повернулся к отцу Маршану и врезал ему рукоятью меча, сломав зубы и разбив губы, и теперь не представлял, что делать дальше.
— Нам нужно уходить прямо сейчас, — сказала Женевьева.
— Куда? — снова спросил Робби.
— В очень глубокую нору, — произнес Скалли, развеселившись, а потом нахмурился, повернувшись к Робби. — Нам нужно с кем-нибудь драться?
— Нет, — ответил Робби.
— Принеси мой плащ, — приказал Роланд Мишелю, и когда оруженосец принес его, рыцарь-девственник накинул плащ на голые плечи Женевьевы. — Прости меня, — сказал он.
— Простить тебя?
— Ты была под моей защитой, — сказал он, — и я не смог тебя уберечь.
Робби взглянул на Роланда.
— Нам нужно идти, — сказал он испуганным голосом.
Роланд кивнул. Как и Робби, он обнаружил, что его мир вывернут наизнанку. Он отчаянно пытался подумать о том, что следует предпринять, что будет правильным.
Девушка была еретичкой, а как раз в тот вечер он поклялся перед Господом присоединиться к ордену Рыбака, но капеллан ордена лежал здесь и стонал, истекая кровью, а еретичка смотрела на него одним глазом, по-прежнему прикрывая другой глаз рукой, и Роланд знал, что должен спасти ее.
Он обещал ей защиту.
— Нам нужно идти, — повторил он за Робби.
Оба сознавали, что находятся в глубине замка, который внезапно превратился во враждебное место, но когда Роланд выглянул в коридор, там никого не оказалось, а шум из большого зала, где до сих пор пили воины, был достаточно громким, чтобы заглушить крики Женевьевы.
Роланд подтянул перевязь.
— Нам нужно идти, — произнес он с удивлением.
— Ваши сапоги, сир, — сказал Мишель.
— Нет времени, — ответил Роланд. Он почувствовал приступ паники. Как им теперь выбраться?
Отец Маршан попытался встать, и Робби повернулся и пнул его по голове.
— Врежь ему посильнее, Скалли, если он еще раз шевельнется.
— Я дерусь за него или за тебя? — спросил Скалли.
— Кому ты служишь? — потребовал ответа Робби.
— Лорду Дугласу, конечно же!
— А кто я?
— Дуглас.
— Тогда не задавай глупых вопросов.
Скалли был удовлетворен этим ответом.
— Так ты хочешь, чтобы я прикончил ублюдка? — спросил он, поглядев на священника.
— Нет! — воскликнул Робби. Убийство священника могло привести к отлучению от церкви, а у него и так уже было достаточно неприятностей.
— Я бы с удовольствием, — предложил Скалли. — Уже неделю никого не убивал. Нет, даже дольше. Должно быть, по меньшей мере месяц! Ты уверен, что нам не нужно ни с кем драться?
Роланд посмотрел на Робби.
— Мы просто выйдем отсюда?
— У нас нет особого выбора, — признался Робби, его голос снова звучал нервно.
— Тогда пошли! — взмолилась Женевьева. Одной рукой она прижимала тряпицу к глазу, а другой придерживала плащ на шее.
— Возьми мальчика, — приказал Роланд Мишелю и отступил в коридор. — Убери меч в ножны, — сказал он Робби.
— В ножны? — казалось, Робби находился в замешательстве.
Роланд взглянул на меч, на котором остались окровавленные перья.
— Мы здесь гости.
— Пока.
— Что, во имя Христа, мы делаем? — поинтересовался Скалли.
— Сражаемся за честь лорда Дугласа, — отрезал Робби.
— Так мы сражаемся?
— За Дугласа! — прорычал Робби.
— Нет нужды кричать, — сказал Скалли и, когда Робби засунул меч в ножны, вытащил свой короткий клинок. — Просто скажи мне, ты хочешь устроить резню, да?
— Пока нет, — сказал Робби.
— И веди себя тихо, — добавил Робби. Роланд бросил взгляд на Робби, как будто в поиске поддержки, но юный шотландец нервничал не меньше француза. — Нужно двигаться, — предложил Робби.
— Мы покидаем замок?
— Думаю, нам придется, — он помедлил, оглядываясь, — если сможем.
Роланд повел их через двор. Несколько догорающих костров, на которых воины поджаривали овсяные лепешки, дымились в большом дворе, но лунный свет был ярким, а тени черны.
Никто не обратил на них особого внимания. Женевьева завернулась в плащ, а Хью прижался к ее подолу, пока они прокладывали себе путь между спящих мужчин и лошадей.
Некоторые передавали друг другу бурдюки с вином и тихо разговаривали. Кто-то пел. Кто-то негромко хихикал. В надвратной башне мерцал свет фонаря.
— Поищи мою лошадь, — приказал Роланд Мишелю.
— Думаешь, они просто позволят нам выехать? — прошептал Робби.
— Не ищи мою лошадь, — сказал Роланд, размышляя о том, как они смогут сбежать на своих двоих.
— Сапоги, сир? — предложил Мишель.
— Нет времени, — отозвался Роланд. Его мир рассыпался на части, он больше не знал, где лежало спасение, разве что это была его честь, и это означало, что он должен спасти еретичку, даже если придется нарушить клятву, принесенную церкви.
— Я прикажу им опустить мост, — сказал он Робби и зашагал к надвратной башне.
— Остановите их! — раздался крик из двери позади них. Отец Маршан, держась за дверной косяк, указывал на них. — Остановите их! Во имя Господа!
Люди во дворе были тяжелы на подъем. Некоторые спали, другие пытались заснуть, а многие были одурманены вином, но теперь они зашевелились, по мере того, как все больше людей подхватывало этот призыв. Скалли выругался и толкнул Робби локтем.
— Так мы деремся наконец?
— Да! — прокричал Робби.
— С кем?
— Со всеми!
— Как раз вовремя, черт дери! — буркнул Скалли и обрушил свой меч косым ударом на человека, пытающегося вылезти из-под плаща.
Тот упал с залитым кровью лбом, и Скалли разрезал мечом веревки, которыми три лошади были привязаны к кольцу в стене.
Он кольнул одну из лошадей острием меча, и животное рвануло вперед, вызвав хаос в рядах спящих людей. Он стукнул двух оставшихся, и все лошади во дворе заржали и встали на дыбы.
— Подъемный мост! — прокричал Роланд. Перед ним появились двое, оба с мечами, но его неожиданно охватило спокойствие. Это было привычным ему занятием. До сих пор он дрался лишь на турнирах, но победы на состязаниях являлись результатом многих часов тренировок, и он быстро ударил по широкому клинку врага, потом в ответ сделал ложный выпад, шаг вперед, и его меч прошел между ребер мужчины слева, а он уже наступал на второго, яростно махая мечом, отвел руку с клинком, так что локтем заехал противнику в живот.
— Готов, — провозгласил Робби, — в точности так же, как если бы это было меле во время турнира.
Роланд отступил влево и произвел короткий замах, и первый воин выбыл из битвы, он едва мог дышать. Теперь из надвратной башни вышли двое стражников, и он быстро побежал к ним.
Один был вооружен копьем, которым попытался его ткнуть, но Роланд видел нервозность на лице противника и даже не подумал парировать удар, а просто быстро взметнул меч вверх, так, что острие проделало жуткую рану на лице стражника.
Разрезало ему губы, нос и бровь, глаз наполнился кровью, а он повернулся ко второму стражнику, который запаниковал, отступая к надвратной башне.
— Приведи леди Женевьеву, — крикнул Роланд Мишелю, — к воротам!
Роланд исчез в помещении для стражников, а Робби и Скалли расчистили вход в длинный арочный проход, дальний конец которого был закрыт подъемным мостом.
— Проклятые щеколды, — пробормотал Скалли.
Мишель не говорил по-английски, но увидел щеколды и вытащил ту, что находилась справа, из каменного углубления. Женевьева протянула руку, чтобы вытащить остальные, но они не сдвинулись с места, а плащ соскользнул с ее плеч.
Мужчины во дворе увидели ее обнаженную спину и закричали, что хотят рассмотреть остальное. Мишель подошел к ней, чтобы помочь, и огромная железная щеколда со скрипом подалась.
— Удерживай их, Скалли! — крикнул Робби.
— Дуглас! — Скалли прорычал свой боевой клич людям во дворе.
В помещении остался один из стражников, но он отпрянул от проигнорировавшего его Роланда, который взобрался по винтовой лестнице, что вела в большое помещение над проемом ворот.
Там никого не было, но стояла полная темнота, лишь тусклый лунный свет пробивался через амбразуры, но Роланд различил огромный ворот с намотанными цепями подъемного моста.
Барабан ворота был шириной с арочный проход и четырех футов в высоту. На каждом конце находились большие ручки, но Роланд не смог сдвинуть ближайшую. Он услышал крики внизу и лязг клинков. Затем донесся вопль. Заржала лошадь.
Несколько секунд он беспомощно стоял, гадая, как привести в движение механизм, потом его глаза привыкли к темноте, и он заметил большой деревянный рычаг у дальней ручки.
Он подбежал к нему и надавил. Мгновение рычаг сопротивлялся нажиму, но внезапно подался, раздался громогласный треск, и огромный барабан начал быстро разматываться, а цепи соскальзывали с бобины резкими толчками и вибрируя, одна из них порвалась, и сломанные звенья отскочили, полоснув Роланда по лицу, как раз в тот момент, когда жуткий грохот возвестил о том, что подъемный мост опущен.
Он покачнулся, слегка оглушенный ударом, потом пришел в себя, подобрал меч, который бросил, чтобы нажать на рычаг, и начал спускаться по лестнице.
Ворота были открыты.
— Сэр? — Сэм дотронулся до плеча Томаса.
— Господи, — выдохнул Томас. Он почти заснул, вернее, его мысли витали где-то далеко, как неясный туман, поднимающийся от залитого луной рва замка Лабруйяд.
Он думал о Граале, о чаше из обычной глины, которую швырнул в море, и гадал, как он часто делал, был ли то настоящий Святой Грааль.
Иногда он в этом сомневался, а иногда его повергала в трепет та смелость, с которой он скрыл его под вечными перекатами волн.
А до того, подумал он, он искал копье Святого Георгия, и оно тоже пропало, и он задумался, что если и правда найдет Злобу, то и ее, возможно, придется скрыть от людских глаз навеки, и пока его мысли витали где-то далеко, он заметил, как в воротах замка появился внезапный тусклый проблеск света костров, а потом жуткий грохот возвестил о том, что подъемный мост опустился.
— Они выходят? — удивился он вслух.
— Луки! — прокричал Томас. Он встал и изогнул свой большой черный лук, завязав тетиву на наконечнике из рога. Он прикоснулся к обратной стороне левого запястья, убедившись, что кожаный нарукавник, предохраняющий от удара спущенной тетивы, на месте, и вытащил из мешка стрелу.
— Никаких всадников, — сказал один из воинов. Лучники вышли из леса туда, откуда могли беспрепятственно стрелять.
— Кто-то выходит, — сказал Сэм.
Они опустили подъемный мост, размышлял Томас, только если кому-то понадобилось выйти. Но если они планировали неожиданную ночную атаку на его лагерь, то почему до сих пор лошади не скакали через луг, простирающийся у подножия побеленного лунным светом замка?
Он различил несколько человек, пересекающих мост, но никаких всадников. Затем увидел, как за ними последовали другие люди, и на клинках блестел лунный свет.
— Вперед! — призвал он. — На расстояние полета стрелы!
Томас проклинал свою хромоту. Он не был калекой, но не мог бегать так быстро, как раньше, и его люди с легкостью его опередили. Потом Карил и двое других бросили лошадей в карьер и вытащили мечи.
— Это Хью! — крикнул кто-то.
— И Дженни! — еще один голос по-английски. Томас увидел силуэты на фоне освещенного проема ворот, решил, что заметил Женевьеву и Хью, но потом различил и другой силуэт — мужчину с арбалетом. Он придержал лошадь, поднял большой боевой лук и натянул тетиву.
Мышцы его спины напряглись. Двумя пальцами он оттягивал тетиву, еще два удерживали стрелу на месте, когда он поднимал лук в сторону звезд.
Это была большая дистанция для длинного лука, может быть, слишком большая. Он поглядел на ворота, увидел, как арбалетчик встал на колено и приставил свое оружие к плечу, и Томас оттянул тетиву за правое ухо.
И спустил ее.
Роланд ожидал смерти. Он был напуган. Казалось, что скрежет, грохот и визг раскручивающегося ворота все еще звенит в его ушах, как вопли какого-то неведомого дьявола, наполняющие его ужасом.
Он просто хотел спрятаться, свернуться калачиком в каком-нибудь темном углу и надеяться, что мир пройдет мимо, но вместо этого побежал. По-прежнему без сапог, нырнул вниз по лестнице, ожидая, что люди Лабруйяда вновь заняли надвратную башню, и он будет искромсан мстительными клинками, но к его изумлению в помещении находился лишь один человек, еще более испуганный, чем Роланд. Робби кричал, чтобы Роланд поторопился.
— Иисусе, — пробормотал Роланд, и это была молитва.
Скалли громогласно призывал всех воинов во дворе подойти, чтобы он мог их прикончить. Три человека лежали у его ног, и костры отражались от блестящей крови, выливающейся меж булыжников мостовой.
— Женевьева вышла, — прокричал Робби Роланду, — идем! Скалли!
— Я не закончил, — огрызнулся Скалли.
— Закончил, — заявил Робби и дернул Скалли за плечо. — Беги!
— Ненавижу убегать.
— Беги! Сейчас же! За Дугласа!
Они побежали. До сих пор им удалось выжить, потому что люди во дворе были полусонными и не понимали, что происходит, но теперь они проснулись. Воины бросились в погоню за беглецами, и тогда Роланд услышал тот звук, которого боялся, звук взводимого арбалета.
Он прогрохотал босыми ногами по подъемному мосту и услышал щелчок, с которым болт вылетает из арбалета, но болт ушел в сторону. Он его не видел, но знал, что последуют и другие.
Он схватил Хью за руку и потянул его за собой, и только тогда угловым зрением заметил, как промелькнуло что-то белое. Еще одна белая вспышка! В панике и страхе он подумал, что это, должно быть, голуби. Ночью?
Что-то промелькнула мимо в третий раз, позади раздался крик, и он понял, что это были стрелы в ночи. Стрелы с гусиным оперением, английские стрелы, стрелы, пронзающие темноту и летящие в людей, выходящих из замка.
Одна из них отклонилась от этого маршрута и пронеслась мимо Роланда, а потом поток стрел прекратился, и четверо всадников проскакали по полю с мечами наголо, лошади промчались мимо беглецов, развернулись, и длинные клинки опустились на их преследователей.
Всадники не остановились и продолжали нестись, обогнув Роланда сзади, и снова посыпались стрелы, изливаясь безжалостным потоком в открытый проем ворот, где столпились арбалетчики.
А потом внезапно беглецы оказались окружены людьми с длинными луками, и всадники встали щитом позади них, охраняя от обстрела из замка, пока беглецы не добрались до леса, и там Роланд упал на колени.
— Господи! — произнес он вслух, — благодарю тебя, — он тяжело дышал и дрожал, все еще держа Хью за руку.
— Сир? — нервно спросил Хью.
— Ты в безопасности, — объяснил ему Роланд, а потом кто-то подошел, схватил мальчика в охапку и понес его куда-то, оставив Роланда в одиночестве.
— Сэм! — прокричал резкий голос. — Держи дюжину человек у кромки леса. Луки в готовности! Остальные — назад на ферму! Брат Майкл! Ты где? Подойди!
Роланд увидел, как люди собираются вокруг Женевьевы. Он по-прежнему стоял на коленях. Ночь наполнилась возбужденной английской речью, а Роланд почти никогда не чувствовал себя так одиноко.
Он огляделся и увидел, что залитый лунным светом луг между лесом и замком пуст. Если граф Лабруйяд или отец Маршан и планировали устроить погоню, то она еще не началась.
Роланд подумал, что он всего лишь пытался вести себя достойно, а теперь его жизнь перевернута вверх тормашками. Потом Мишель похлопал его по плечу.
— Я потерял ваши сапоги, сир, — Роланд ничего не сказал, и Мишель склонился перед ним. — Сир?
— Не важно, — произнес Роланд.
— Я потерял сапоги и лошадей, сир.
— Не важно! — ответил Роланд более резко, чем намеревался. Что ему делать теперь? Он считал, что нанят для выполнения двух рыцарских обетов, один из которых был священен, а они лишь привели его к этому одинокому отчаянию.
Он сомкнул глаза в молитве, призывая наставить его на путь, а потом почувствовал, что кто-то дышит ему в лицо. Он вздрогнул и ощутил, как ему лижут лицо, открыл удивленные глаза, увидев пару волкодавов, стоящих подле него.
— Ты им нравишься! — произнес бодрый голос, но поскольку человек говорил по-английски, Роланд понятия не имел, что тот сказал. — А теперь прочь отсюда, оба, — продолжал человек, — не каждый захочет принять обряд крещения от пары чертовых псов.
Собаки умчались, и их место занял Томас Хуктон.
— Милорд? — сказал он, хотя в его голосе не было уважения. — Мне следует убить тебя или поблагодарить?
Роланд поднял глаза на Бастарда. Рыцарь-девственник все еще дрожал и не знал, что ответить, поэтому он повернулся и снова посмотрел на замок. — Станут ли они атаковать? — спросил он.
— Конечно, нет, — ответил Томас.
— Конечно, нет?
— Половина спит, а половина пьяна. Может, к утру они будут готовы устроить вылазку? Хотя сомневаюсь в этом. Вот почему у моих людей два правила, милорд.
— Правила?
— Они могут напиваться сколько влезет, но только когда я скажу. И никакого насилия.
— Никакого… — начал Роланд.
— Если только они не хотят быть повешенными на ближайшем дереве. Я слышал, Лабруйяд хотел изнасиловать мою жену? — спросил Томас, и Роланд просто кивнул. — Тогда я должен поблагодарить тебя, милорд, — сказал Томас, — потому что ты поступил смело. Так что спасибо тебе.
— Но твоя жена…
— Она будет жить, — произнес Томас, — быть может, с одним глазом. Брат Майкл сделает все, что сможет, хотя сомневаюсь, что он может многое. Только не уверен, стоит ли продолжать называть его «братом». Не знаю, кто он теперь. Пойдем, милорд.
Роланд позволил поднять себя и повести между деревьев в сторону фермы.
— Я не знал, — сказал он и запнулся.
— Не знал, каков ублюдок Лабруйяд? Я говорил тебе, каков он, но что с того? Все мы ублюдки. Я Бастард, помнишь?
— Но ты не позволяешь своим людям насиловать?
— Бога ради, — произнес Томас, повернувшись к нему. — Думаешь, жизнь такая простая штука? Может, она и проста на турнирах, милорд. Турнир — это понарошку. Ты на одной стороне или на другой, и никто не думает, что Господь занимает чью-либо сторону на турнире, и там есть маршалы, чтобы убедиться, что тебя не вынесут оттуда мертвым, а здесь маршалов нет.
Это просто война, война без конца, и всё, что ты можешь сделать — это попытаться не выбрать неправильную сторону. Но кто, во имя Господа, знает, какая сторона правильная? Зависит от того, где ты родился.
Я родился в Англии, но если бы я родился во Франции, я бы сражался за короля Иоанна и рассчитывал на то, что Бог будет на моей стороне. В то же время, я стараюсь не творить зло.
Не Бог весть какое правило, но это работает, а когда я творю зло, то произношу молитвы, жертвую церкви и притворяюсь, что моя совесть чиста.
— Ты творишь зло?
— Это война, — заметил Томас. — Наша задача — убивать. В Писании говорится, что никто не должен, но мы это делаем. Один ученый в Оксфорде сказал мне, что заповедь гласит, что мы не должны совершать убийство с умыслом, а это не то же самое, что не убивать в бою, но когда я поднимаю забрало какому-нибудь ублюдку и протыкаю мечом его глаз, это меня не слишком утешает.
— Тогда почему ты этим занимаешься?
Томас посмотрел на него почти враждебно.
— Потому что мне это нравится, — ответил он, — потому что у меня это хорошо получается. Потому что в темноте ночи я могу иногда убедить себя, что сражаюсь за всех бедняков, которые не могут сами за себя сражаться.
— А ты сражаешься за них?
Томас не ответил, а вместо этого окликнул человека, стоящего рядом с дверью фермы.
— Отец Левонн!
— Томас?
— Это тот ублюдок, который учинил все эти неприятности. Сир Роланд де Веррек.
— Милорд, — сказал священник, кланяясь Роланду.
— Мне нужно поговорить с Робби, отец, — промолвил Томас, — и присмотреть за Женевьевой. Может, ты найдешь сиру Роланду какие-нибудь сапоги?
— Сапоги? — удивился священник. — Здесь? Как?
— Ты же священник. Молись, молись, молись.
Томас снял тетиву с лука, коря себя за то, что не сделал этого раньше. Лук, надолго оставленный с натянутой тетивой, мог навсегда остаться согнутым, последовать за тетивой, как говорили лучники, и такой лук становился менее мощным.
Он свернул тетиву, спрятал ее в кошель и пошел в сторону фермы, освещенной слабым светом от тростниковой лучины. Робби сидел в загоне для коровы, который обычно был занят пегой коровой с одним рогом.
— У него была эта птица, — сказал Робби, как только Томас вошел через тяжелую дверь, — сокол. Он называл его каладрием.
— Я уже слышал это слово, — заметил Томас.
— Я думал, каладрии могут обнаружить в человеке болезнь! Но он пытался ее ослепить! Я убил птицу. Мне следовало и его убить!
Томас криво улыбнулся.
— Помню, как Женевьева убила священника, который ее пытал. Ты этого не одобрил. А теперь ты бы и сам убил священника?
Робби опустил голову и уставился на гнилую солому на полу коровника. Он некоторое время молчал, а потом пожал плечами.
— Здесь мой дядя, я имею в виду во Франции. Он ненамного меня старше, но все равно мой дядя. Он убил другого моего дядю, того, которого я любил.
— А этого дядю ты не любишь?
Робби покачал головой.
— Он меня пугает. Лорд Дуглас. Полагаю, теперь он глава моего клана.
— И чего он от тебя потребовал?
— Чтобы я дрался против англичан.
— Чего ты поклялся не делать, — напомнил Томас.
Робби кивнул и снова пожал плечами.
— А кардинал Бессьер освободил меня от этого обета.
— Кардинал Бессьер — скользкий кусок дерьма, — сказал Томас.
— Ага, знаю.
— Почему твой дядя здесь?
— Чтобы драться с англичанами, конечно же.
— И он ожидает, что ты будешь драться рядом с ним?
— Он этого хочет, но я сказал, что не могу нарушить клятву. Тогда он послал меня к Бессьеру, — он поднял взгляд на Томаса. — Орден Рыбака.
— Что, во имя Господа, это означает?
— Одиннадцать рыцарей, ну, было одиннадцать до сегодняшней ночи, поклявшихся найти… — он внезапно остановился.
— Злобу, — закончил Томас.
— Ты знаешь, — уныло произнес Робби, — кардинал сказал, что ты знаешь. Он ненавидит тебя.
— Мне он тоже не нравится, — мягко ответил Томас.
— Это меч, — сказал Робби, — как предполагают, магический меч.
— Я не верю в магию.
— Но другие верят, — заметил Робби, — и если он получит меч, то будет обладать властью, так ведь?
— Властью, чтобы стать Папой, — произнес Томас.
— Полагаю, это не слишком хорошо? — предположил Робби.
— И ты бы стал лучшим Папой. Черт, даже я. Даже эта корова.
Робби криво улыбнулся, но промолчал.
— Так что ты теперь будешь делать? — спросил Томас, и снова Робби промолчал. — Ты спас Женевьеву, — сказал Томас, так что я освобождаю тебя от клятвы. Ты свободен, Робби.
— Свободен? — Робби скривился и поднял взгляд на Томаса. — Свободен?
— Я отпускаю тебя. Все клятвы, что ты мне дал, исчезли. Ты свободен драться против Англии, если такова твоя воля. Te absolvo.
Робби улыбнулся, услышав эту церковную латынь.
— Ты освобождаешь меня, — произнес он устало, — позволяя мне стать свободным и нищим.
— По-прежнему играешь?
Робби кивнул.
— И проигрываю.
— Что ж, ты свободен. И благодарю тебя.
— Благодаришь?
— За то, что ты сделал сегодня ночью. А теперь мне нужно повидаться с Дженни.
Робби смотрел, как Томас пошел к двери.
— Так что же мне делать? — выпалил он.
— Выбор за тобой, Робби. Ты свободен. Больше никаких клятв, — Томас задержался в дверях, увидел, что Робби не собирается отвечать, и вышел. Корова подняла хвост и наполнила хлев зловонием.
Скалли распахнул дверь.
— Они чертовы англичане, — запротестовал он.
— Да.
— Но все же это была добрая драка, — сказал Скалли и расхохотался. — Один сукин сын попытался отсечь топором мою ногу, а я перепрыгнул через оружие этого ублюдка и засунул меч ему в глотку, а он просто уставился на меня, я дал ему поразмыслить об этом чуток, а потом отпихнул.
Черт дери, ну и звук он издал! Думал, он призывает свою мамочку, но какой от этого толк, когда в глотке торчит меч Дугласа, — он снова захохотал. — Так и есть, на редкость добрая драка, но за англичан?
— Мы дрались за Женевьеву, — объяснил Робби, а она француженка.
— Эта тощая сучка? Вполне миленькая, но я люблю помясистее. Так что будем делать? Что случилось с чертовым рыбаком?
Робби грустно улыбнулся.
— Не думаю, что отец Маршан позволит нам вернуться.
— В любом случае, это была потеря времени. Всё это валяние дурака ради придурочного священника с волшебной птицей, — Скалли нагнулся, поднял пучок соломы и вытер им лезвие своего меча. Кости, вплетенные в его волосы, звякнули, когда он склонился над оружием. — Так мы уезжаем? — спросил он.
— Уезжаем?
— Иисусе! Чтобы присоединиться к нашему господину, конечно!
Он имел в виду лорда Дугласа, дядю Робби.
— Этого ты хочешь? — спросил Робби тихо.
— А чего ж еще? Мы пришли сюда, чтобы выполнить свою чертову работу, а не валять дурака с проклятым рыбаком.
— Я поговорю с Томасом, — произнес Робби, — уверен, он даст тебе лошадь. И деньги.
— Господин захочет, чтобы и ты вернулся.
— Я дал клятву, — сказал Робби, а потом вспомнил, что Томас только что освободил его от обязательств. Теперь он мог сам выбирать свою судьбу. — Я остаюсь, Скалли.
— Остаешься?
— Ты можешь отправиться к моему дяде, но я останусь здесь.
Скалли нахмурился.
— Если ты останешься с этим парнем, — он махнул рукой в ту часть дома, куда, как он полагал, ушел Томас, — значит, когда мы встретимся в следующий раз, мне придется тебя убить.
— Да, придется.
Скалли сплюнул в сторону коровы.
— Я сделаю это быстро. Без обид. Ты поговоришь с ним о лошади?
— Да, и попрошу дать тебе монет на путешествие.
Скалли кивнул.
— Звучит справедливо — ты остаешься, я уезжаю, а потом я тебя убью.
— Да, — ответил Робби.
Он был свободен.
Отец Левонн, к своему изумлению, обнаружил пару сапог в сундуке, что стоял в маленькой комнате наверху.
— Фермер сбежал, — сказал он, наблюдая, как Роланд пытается натянуть сапоги, но мы можем оставить ему денег. Подошли?
— Подошли, — отозвался Роланд, — но мы не можем их украсть.
— Оставим столько денег, сколько они стоят, — предложил отец Левонн. — Поверь, это французский фермер, он предпочтет золото вместо сапог.
— У меня нет денег, сказал Роланд, — точнее, мои деньги остались в замке.
— Томас заплатит, — ответил отец Левонн.
— Правда?
— Конечно. Он всегда платит.
— Всегда? — поразился Роланд.
— Бастард, — терпеливо объяснил отец Левонн, — живет в английской Гаскони. Ему нужно зерно, сыр, мясо и рыба, чтобы прокормиться, ему нужно сено и вино, и если он будет все это красть, то крестьяне не будут его любить.
Они выдадут его Берату или Лабруйяду, или любому другому лорду, который рад будет прибить его череп к своему дому, так что Томас должен быть уверен, что они признательны ему. Он платит. Большинство лордов не платит, так кто, как ты думаешь, более популярен?
— Но… — начал Роланд, а потом запнулся.
— Но?
— Бастард, — произнес Роланд озадаченно, — эллекен?
— А, так ты думаешь, что они — порождение дьявола? — рассмеялся отец Левонн. — Томас христианин и даже, смею сказать, добрый христианин. Он сам в этом не уверен, но действительно старается.
— Но он отлучен от церкви, — напомнил Роланд.
— За то, что ты сам сделал — за спасение жизни Женевьевы. Может, тебя отлучат следующим? — отец Левонн увидел ужас в глазах Роланда и попытался успокоить его.
— Есть две церкви, сир, — сказал он, — и я сомневаюсь, что Господь обращает какое-нибудь внимание на то, что кто-то отлучен от одной из них.
— Две? Есть только одна церковь, — заявил Роланд. Он уставился на священника, как будто тот и сам был еретиком. — Credo unam, sanctam, catholicam et apostolicam Ecclesiam, — сухо произнес он.
— Еще один солдат, говорящий на латыни! Ты и Томас! И я тоже верую в единую святую католическую апостольскую церковь, сын мой, но эта церковь двулика, как Янус. Одна церковь, два лица. Ты служил отцу Маршану?
— Да, — промолвил Роланд с некоторым смущением.
— А кому служит он? Кардиналу Бессьеру. Кардиналу Луи Бессьеру, архиепископу Ливорно и папскому легату при дворе короля Франции. Что ты знаешь о Бессьере?
— Он кардинал, — сказал Роланд, явно не зная ничего больше.
— Его отец торговал салом в Лимузене, — объяснил отец Левонн, — а юный Луи был смышленым мальчиком, и у его отца было достаточно денег, чтобы дать сыну образование, но какая участь ждет в этом мире сына торговца салом?
Он не может стать лордом, не родившись, как ты, обладая привилегиями и титулом, но всегда остается церковь. Человек может пойти очень далеко в нашей святой католичекой апостольской церкви.
Не важно, что ты родился в канаве, если у тебя есть неплохие мозги, и сын торговца салом может стать церковным иерархом, так что церковь притягивает всех этих смышленых мальчишек, а некоторые из них, как Луи Бессьер, еще и амбициозны, жестоки, жадны и беспощадны.
Итак, одно лицо церкви, сир, это наш нынешний Папа. Хороший человек, немного унылый, немного слишком приверженный канонам, но человек, который пытается вести себя так, как бы вел себя Христос в этом порочном мире. А второе лицо — это Луи Бессьер, злой человек, который больше всего на свете желает стать Папой.
— Потому он и ищет Злобу, — тихо промолвил Роланд.
— Конечно.
— И я сказал отцу Маршану, где найти ее! — продолжал Роланд.
— Да?
— Или где он может ее найти. Я не уверен. Ее может там и не быть.
— Думаю, тебе следует поговорить с Томасом, — мягко предложил отец Левонн.
— Ты сам можешь сказать ему, — сказал Роланд.
— Я? Почему я?
Роланд пожал плечами.
— Я должен ехать, отец.
— Куда?
— Король призвал всех вассалов к оружию. Я должен подчиниться.
Отец Левонн нахмурился.
— Ты присоединишься к армии короля Франции?
— Конечно.
— И сколько у тебя там врагов? Лабруйяд? Маршан? Кардинал?
— Я могу объяснить всё отцу Маршану, — задумчиво произнес Роланд.
— Ты думаешь, он склонен прислушиваться к объяснениям?
— Я дал клятву, — сказал Роланд.
— Так забери ее обратно!
Роланд покачал головой.
— Не могу, — он заметил, что священник уже был готов прервать его, поэтому поспешил закончить. — Я знаю, что жизнь не делится на белое и черное, отец, и, возможно, Бессьер — зло, и знаю, что Лабруйяд — подлое существо, но чем лучше его жена? Она совершила прелюбодеяние! Она блудница!
— Половина христиан виновна в этом грехе, а большинство из второй половины тоже желает согрешить.
— Если я останусь здесь, — произнес Роланд, — то тем самым закрою глаза на ее грех.
— Боже правый, — поразился отец Левонн.
— Так плохо желать чистоты? — спросил Роланд почти умоляюще.
— Нет, сын мой, но в этом нет смысла. Ты допускаешь, что можешь давать клятвы порочным людям, но не можешь их нарушить. Где же здесь чистота?
— Тогда, может быть, я нарушу клятвы, — допустил Роланд, — если моя совесть подскажет мне это, но зачем нарушать клятву ради того, чтобы поддержать человека, который сражается против моей страны и укрывает блудницу?
— Я думал, ты гасконец. Англичане правят Гасконью, и никто не оспаривает их права.
— Кроме некоторых гасконцев, — заметил Роланд, — и если я буду драться, то лишь за то, что считаю правильным.
Отец Левонн пожал плечами.
— Ты можешь сделать лишь это, — согласился он, — но по крайней мере, ты можешь попрощаться с Томасом, — он выглянул из окна и увидел, что горизонт стал светлеть. — Иди, он ждет, чтобы поблагодарить тебя.
Он отвел Роланд вниз, на большую кухню. там находилась Женевьева с повязкой на левом глазу, а Хью спал в углу. Томас сидел рядом с женой, обняв ее рукой за плечи.
— Отец, — поприветствовал он Левонна.
— Сир Роланд собирается уезжать, — сказал отец Левонн, — я пытался убедить его остаться, но он настаивает, что должен отправиться к королю Иоанну, — он обернулся и жестом предложил Роланду высказать всё, что тот желает, но Роланд молчал.
Он зачарованно смотрел на третьего человека, сидящего за столом. Казалось, он неспособен открыть рот или двинуться с места.
Он просто глядел, и в его голове пробегали все поэтические строки, что пели трубадуры в материнском замке, о губах, что как смятые лепестки роз, о щеках, белых, как крыло голубки, о глазах, что могли осветить темные небеса, о волосах цвета воронова крыла.
Он попытался снова заговорить, но не смог выдавить ни слова, а она ответила на его взгляд такими же широко открытыми глазами.
— Ты не знаком с графиней Лабруйяд? — спросил Томас. Миледи, это сир Роланд де Веррек… — он помедлил, а потом без всякой цели добавил, — который поклялся вернуть вас вашему мужу.
Но казалось, что Бертийя не услышала слова Томаса, как не услышал и Роланд, потому что она просто смотрела на Роланда. Они уставились друг на друга, и для обоих остальной мир прекратил существовать.
Время остановилось, небеса задержали дыхание, а рыцарь-девственник влюбился.

Часть третья
Пуатье

Глава десятая

Две игральные кости покатились по столу.
Это был стол тонкой работы из темного каштана с инкрустацией из серебра и слоновой кости, изображающей единорогов, но теперь накрытый скатертью из темно-синего бархата с золотистой бахромой.
Бархат приглушал звук игральных костей, за которыми наблюдали пятеро мужчин.
— Боже милосердный! — сказал самый молодой, когда кости остановились.
— Опустошили вас, сир, — произнес другой, склонившись над столом, — трижды! — ему приходилось наклоняться, потому что кости были сделаны из дорогой белой слоновой кости и выгравированы золотом, из-за чего цифры трудно было разобрать, к тому же эти трудности усугублялись странным освещением в огромном шатре из окрашенного в бело-желтые полосы полотна.
И этого света, окрашенного в цвета полотна, было немного: несмотря на то, что утро уже было в разгаре, небо затянуло густыми облаками. Мужчина вопросительно посмотрел на принца, ожидая его разрешения забрать кости.
Принц кивнул.
— Два и один, — произнес человек, ухмыляясь, — что, как я полагаю, составляет три и увеличивает ваш долг мне до трех сотен.
— Твоя радость совершенно непристойна, — заявил принц, хотя и беззлобно.
— И правда, сир, но это все равно радость.
— О Боже, нет, — принц поднял глаза, потому что шатер внезапно наполнился шумом дождя. Он стучал по полотну все утро, а теперь просто громыхал, а потом полился с такой силой, что мужчины были вынуждены повысить голоса, чтобы слышать друг друга. — Сегодня Господь меня не любит!
— Он обожает вас, сир, но мой кошель любит больше.
Принцу было двадцать шесть, он был красив, густые волосы выглядели темнее в необычном освещении шатра. У него было лицо с выступающими скулами и глубоко посаженными глазами, черными, как пуговицы из гагата, укращающие высокий ворот его туники, по-модному короткой, узкой в талии и королевского голубого цвета.
Баска была укреплена костяшками, к ней пришиты кружева с жемчугом, в прорезях виднелась подкладка из желтого шелка, а в самом низу она заканчивалась золотистыми шнурками. Его перевязь была из той же ткани, но с вышитой эмблемой — три пера из шелка цвета слоновой кости.
Меч в ножнах был прислонен к столу у входа в шатер, и принц подошел к нему, чтобы взглянуть на дождливое небо.
— Боже мой, неужели это никогда не кончится?
— Постройте ковчег, сир.
— И чем его наполнить? Женщинами? Каждой по паре? Заманчивое предложение! Две девушки с золотыми волосами, две с темными, парочка рыжих для разнообразия?
— Они то уж точно компания получше, чем животные, сир.
— Ты это знаешь по опыту?
Мужчины рассмеялись. Люди всегда смеются над шутками принцев, но этот смех был вполне искренним, потому что Эдуард Вудсток, принц Уэльский, герцог Корнуолл, граф Честер, лорд Бог знает каких еще территорий, был веселым, легким на подъем и щедрым молодым человеком.
Он был высок и привлекал бы женщин, даже не будучи наследником английского престола и, как утверждали законники и лорды его отца, также и наследником трона французского. Король Иоанн это оспаривал, что вполне естественно, но именно в поддержку этого требования английская армия находилась во Франции.
На гербе принца, как и на королевском, красовались три золотых льва Англии и французские лилии, а над ними находилась полоса с дополнительными символами, означающими, что он — старший сын короля, хотя сам принц предпочитал носить черный щит, на котором сияли три кипельно-белых пера.
Принц уныло взглянул на небо.
— Проклятый дождь, — сказал он.
— Скоро он должен закончиться, сир.
Принц не ответил на это замечание, а уставился на промежуток между двумя дубами, что стояли как стражи у входа в шатер. Город Тур был едва виден из-за сильного дождя.
Город не выглядел грозным. По правде говоря, центр довольно хорошо был защищен башнями и каменными стенами, но бург, где находилась большая часть городских богатств, лежал в низине, окаймленный лишь неглубоким рвом и деревянной стеной, во многих местах сломанной.
Войска принца, закаленные войной, могли бы и во сне пересечь эту преграду, если бы только Луара не вышла из берегов, а сейчас Тур защищали залитые водой поля, превратившиеся в болота и покрытые толстым слоем грязи.
— Проклятый дождь, — повторил принц, и Бог ответил раскатом грома, таким внезапным и громким, что все мужчины в шатре вздрогнули.
Небо разрезала вспышка молнии, скользнувшей в сторону невысокого холма, на котором стоял шатер, на мгновение окрасив все вокруг в черно-белые тона, а потом донеслось эхо второго раската грома, и хотя казалось, что дождь уже не может усилиться, его мощь удвоилась.
Капли отскакивали от превратившейся в грязь поверхности земли, выливались с шатра, образуя потоки, льющиеся с холма.
— Иисусе! — сказал принц, — Боже, Боже, Боже!
— Делишки Святого Мартина, сир, — отметил один из его товарищей.
— Святого Мартина?
— Покровителя Тура, сир.
— Он утонул?
— Полагаю, он умер в своей постели, сир, но не уверен.
— Проклятый святой заслуживает, чтобы его утопили к черту, раз послал этот чертов дождь.
У подножья холма появился всадник. Его лошадь была в попоне с эмблемой, но ткань настолько промокла, что рисунок невозможно было различить.
Грива лошади прилипла к ее шее и сочилась водой. Копыта подскользнулись в грязи, а седок с капюшоном от кольчуги под бацинетом покачнулся в седле.
Он подтолкнул упрямое животное вверх по пологому склону и скосил взгляд в сторону шатра.
— Его высочество там?
— Это я! — крикнул Эдуард. — Нет, нет, не слезай с седла! — человек уже был готов спешиться и преклонить колени перед принцем, но вместо этого просто поклонился. Капли дождя отскакивали от его шлема.
— Меня послали, чтобы сказать вашему высочеству, что мы попытаемся снова, — прокричал гонец. Он был всего в пяти шагах, но дождь стучал слишком громко, чтобы говорить нормальным тоном.
— Вы собираетесь плыть к этому проклятому месту? — ответил принц и махнул в знак того, что не ждет ответа.
— Скажи ему, что я иду! — крикнул он, потом вернулся обратно в шатер и щелкнул пальцами слуге, ожидающему в тени.
— Плащ! Шляпу! Коня!
Мир оглушил очередной раскат грома. Молния вонзилась в руины церкви Святого Лидуара, камни которой были растащены для ремонта стен сите.
— Сир, — произнес один из мужчин за игральным столом, — вам не нужно ехать!
— Если они атакуют, то должны меня увидеть!
— На вас нет доспехов, сир!
Принц проигнорировал это замечание, поднимая свое оружие, чтобы слуга мог прикрепить ножны к серебряной цепи, свисающей с перевязи. Еще один слуга накинул на Эдуарда плотный темный плащ.
— Не этот, — сказал принц, отбрасывая плащ, — красный! Тот, что с золотой бахромой!
— Краска полиняет, сир.
— К черту краску, они должны меня видеть. Красный! Они должны узнать мое милое личико. Дай мне вон ту шляпу, маленькую. Лошадь готова?
— Как всегда, сир, — отозвался слуга.
— Которая?
— Фудр, сир.
Принц рассмеялся.
— Вот ведь чертово совпадение, а? Фудр! — Фудр по-французски означало молнию, а принц, как и его окружение, предпочитал говорить по-французски.
Лишь когда ему нужно было объясниться с простыми солдатами, он использовал английский. Он выбежал под дождь, выругавшись, когда подскользнулся на мокрой траве. Ухватившись за конюха, держащего Фудр, он восстановил равновесие.
— Подсади меня! — он уже насквозь промок. — Мне понадобится сухая одежда, когда я вернусь! — крикнул он слуге внутри шатра, а потом дернул поводья.
— Подождите! — закричал кто-то, но принц уже пришпорил коня, прищуриваясь, потому что дождь лил ему в глаза.
Поднялся ветер, хлеставший мокрыми ветвями, и Фудр осторожно пробирался подальше от низко нависшего, отяжелевшего под мокрой листвой дубового сука, раскачивающего в буре.
Небо прорезала молния, высветив известковый обрыв за рекой в своем неожиданно ярком белом свете, а через несколько секунд за ней последовал раскат грома, прозвучавший, как будто обрушились башни с небес.
— Вы просто идиот, сир! — еще один всадник поравнялся со смеющимся принцем.
— Я мокрый идиот!
— Мы не можем атаковать в таких условиях!
— Может, именно так и думают проклятые враги?
Лошадь принца тяжело ступала по пропитавшемуся водой лугу в сторону ряда ив, неподалеку от которого в сумраке дня темнела группа воинов в кольчугах.
Река была прямо позади них, широкая поверхность бурлила под непрекращающимся дождем. С левой стороны от принца, ближе всех к жалким защитным сооружениям бурга, но отделенные от них широкой полосой наполовину затопленных болот, находились лучники.
Они пробирались на север, в сторону города, но принц заметил, что никто не натягивал тетиву и не выпускал стрел.
— Сир Бартоломью! — позвал он, пригнувшись под веткой ивы.
— Чертовы тетивы намокли! — сказал сир Бартоломью Бургхерш, не глядя на него. Он был коренастым смуглым человеком чуть старше принца, известным своей жесточайшей ненавистью ко всему французскому, разве что кроме их вин, золота и женщин.
— Проклятые тетивы полностью промокли. Мы можем с тем же успехом плеваться в ублюдков, а не выпускать стрелы. Пошли!
Вся масса латников в кольчугах потащилась за лучниками на север, а те не могли стрелять из-за намокшей тетивы на привычное расстояние.
— Почему лучники находятся там? — спросил принц.
— Один лазутчик сообщил, что ублюдки отошли в сите, — объяснил Бургхерш. Его латники были без лошадей, со щитами, мечами и топорами и пробивали себе путь по раскисшей земле под хлещущей в лицо грозой.
Ветер был так силен, что поднимал волны на затопленных полях, даже с белыми барашками. Принц пришпорил коня за латниками, всматриваясь сквозь бурю и гадая, правда ли, что противник покинул бург.
Он на это надеялся. Его армия расположилась лагерем на самом высоком месте, что смогла найти.
У нескольких счастливчиков имелись дома или амбары в качестве укрытия, еще кое-кто обладал шатрами, но большинству пришлось сооружать укрытия из ветвей, листьев и дерна. Бург мог предоставить укрытие всем его воинам, пока эта мерзкая погода не прояснится.
Сир Бартоломью верхом на прекрасном боевом коне скакал подле принца.
— Некоторые луки смогут выстрелить, сир, — сказал он несколько нервно.
— Ты уверен в своем человеке? В том, что сказал, что ублюдки сбежали?
— Он говорил очень уверенно, сир. Заявил, что граф Пуату приказал всем защитникам отойти в сите.
— Так щенок Карл там? — спросил принц. Карл был восемнадцатилетним дофином, наследником французского короля Иоанна. — Мальчишка устроил быстрый бросок из Буржа, да?
И он собирается позволить нам взять город? — принц всмотрелся в дождь. — Его знамя все еще на стене, — добавил он с сомнением.
Жалкие защитные сооружения бурга были завешаны знаменами, хотя трудно было различить изображения на них, потому что дождь размыл краску на ткани, но там были святые и лилии, и наличие флагов предполагало, что защитники по-прежнему находятся за частоколом.
— Они хотят, чтобы мы решили, что они все еще в бурге, сир, — сказал Бургхерш.
— А я хочу получить этот город, — ответил принц.
Он вывел из Гаскони шесть тысяч человек, и они жгли города, захватывали замки, уничтожали фермы и резали скот.
Они захватили знатных пленников, чей выкуп покроет половину расходов на войну, и награбили столько добра, что не могли все это унести.
Лишь из казны Сен-Бенуа-дю-Со они взяли не меньше четырнадцати тысяч золотых экю, каждый стоил три английских серебряных шиллинга. Больше двух тысяч фунтов во французских золотых монетах!
Они почти не встречали сопротивления. Большой замок Роморантен продержался пару дней, но когда огненные стрелы лучников принца подожгли крышу высокого донжона, гарнизон был приведен в замешательство, пытаясь ускользнуть из-под падающих балок, рушащихся во впечатляющих языках пламени.
Священник принца рассчитал, что армия к этому времени покрыла двести пятьдесят миль, и это были двести пятьдесят миль грабежей, разрушения, мародерства и убийств, двести пятьдесят миль, истощающих Францию и доказывающих, что Англия может безнаказанно пройти по земле врага.
Принц знал, что его армия мала. Он провел шесть тысяч человек двести пятьдесят миль и теперь находился в самом центре Франции, а Франция могла собрать тысячи воинов, чтобы противостоять ему.
Ходили слухи, что король Франции собирает армию, но где и какого размера, принц не знал.
Но в одном он был уверен: армия короля Иоанна будет больше его армии, и причина, по которой он так жаждал заполучить Тур, заключалась в том, что это был маршрут, по которому он мог соединиться с еще более малочисленным войском графа Ланкастера.
Ланкастер вышел из Бретани, что лежала за опустошенными землями на севере Франции, и теперь ему было приказано идти на юг, в надежде соединиться с принцем, в то время как принц прокладывал себе путь на север, но чтобы соединиться с Ланкастером, ему нужно было пересечь Луару, а для этого нужен был мост, а чтобы взять мост, ему придется захватить Тур.
Если принц смог бы соединиться с Ланкастером, под его командованием оказалось бы достаточно людей, чтобы направиться на север, на Париж, опустошить самое сердце врага и бросить вызов армии французского короля, но если он не сможет пересечь реку, то у него не будет другого выбора, кроме как отступить.
Лучники продвигались через болота. Дождь низвергался потоками, а ветер гнал по воде быструю рябь. Один человек вытащил свой лук и выпустил стрелу в сторону деревянного частокола бурга, но тетива была ослаблена дождем, и стрела пролетела очень короткое расстояние.
— Не трать чертовы стрелы! — гневно прокричал человек, командующий двадцаткой лучников.
— Подожди, пока ты сможешь убить чертова француза!
— Если там есть кого убивать, — сказал Бургхерш. Ни один враг не показался из-за хлипких защитных сооружений бурга. — Может, ублюдки и правда ушли? — добавил он с надеждой.
— Но зачем ему покидать бург? — спросил принц.
— Потому что он идиот, сир? — предположил Бургхерш.
— Я слышал, что дофин уродлив, — заметил принц, — но не дурак.
— Тогда как вы, сир? — высказал предположение другой его компаньон, и Бургхерш поглядел на него, изумившись такой наглости, но принц рассмеялся, оценив остроту.
Некоторые лучники использовали стрелы в качестве слег, находя с их помощью твердую почву и устанавливая равновесие. А враг по-прежнему не появлялся.
Ближайшая к реке группа лучников нашла полоску земли, возвышавшуюся над поверхностью, что дало им возможность твердо стоять на ногах, и они побежали в сторону жалкой стены, за которой находились богатые дома и набитые золотом церкви Тура.
Другие лучники двинулись в сторону той более сухой земли, и латники, пробивавшие себе путь по воде и грязи, последовали за ними, пока на этом клочке чуть более высокой и сухой поверхности не столпилась куча народа.
И тут выстрелили арбалеты.
Дюжины арбалетов, оставшиеся сухими, потому что стрелки находились на верхних этажах домов рядом со стеной. Болты прорезали дождь, и силой удара первых лучников отбросило назад.
Несколько человек попытались выстрелить в ответ из своих длинных луков, но намокшая тетива растянулась, и стрелы упали, немного не долетев до деревянной стены, внезапно ощетинившейся топорами, мечами и копьями.
— Иисусе, — выругался принц.
— Еще пятьдесят шагов, — сказал Бургхерст, имея в виду, что через пятьдесят ярдов его лучники смогут стрелять в бург, но арбалеты слишком быстро плевались болтами.
Принц увидел человека, которому попали в лицо, увидел, как струйки крови почти мгновенно смыло дождем, и воин упал навзничь, растянувшись в воде с коротким черным болтом, торчащим из глаза.
— Отзови их, — скомандовал принц.
— Но…
— Отзови их!
Бургхерш прокричал приказ своему горнисту, и тот протрубил сигнал к отступлению. Ветер и дождь приглушали звуки, но не могли заглушить улюлюканье защитников города.
— Сир! Вы слишком близко! — настаивал сопровождавший принца воин. Это был Жан де Грайи, каптал де Буш, гасконец, который последовал за принцем из его богатого шатра. — Вы слишком близко, сир!
— Там четыре сотни человек, которые ближе, чем я, — сказал Эдуард.
— Вы в красном плаще, сир. Это отличная мишень, — каптал пришпорил коня и подъехал ближе к принцу. — Ублюдки, — он сплюнул.
Того же возраста, что и принц, Жан был чернобровым и черноглазым молодым человеком, но несмотря на молодость, имел грозную репутацию в качестве предводителя своих воинов.
Он привел своих людей из Гаскони, все они носили его эмблему — пять серебряных двустворчатых ракушек и черный крест на золотом поле.
Лошадь тоже была в попоне с эмблемой, а плащ был с черно-желтыми полосами, что делало его такой же отличной мишенью, что и принца.
— Если болт попадет в вас, сир, — произнес он, но не закончил предложения, потому что болт просвистел рядом с его лицом, так что он невольно отшатнулся.
Принц Эдуард наблюдал, как лучники и латники прокладывают себе путь назад по жидкой грязи.
— Сир Бартоломью! — позвал он Бургхерша, подъехавшего на несколько шагов ближе к пробирающимся по воде людям.
— Сир?
— Ублюдок, который сказал, что они отступили. Где он?
— В моем лагере, сир.
— Повесь его. Медленно. Очень медленно.
Арбалетный болт вонзился в болото прямо перед носом Фудр, из-под ее копыт брызнула в стороны вода. Еще два болта прошли близко, но принц не сдвинулся с места.
— Они не увидят, как я убегаю, — сказал он капталу.
— Лучше бежать, чем умереть, сир.
— Не всегда, — заявил принц. — Репутация, милорд, репутация.
— Умереть раньше срока — не есть путь к великой репутации, — заметил каптал.
— Мое время еще не настало, — сказал принц. — Мне предсказали судьбу в Аржантоне.
— Правда?
— Ну и омерзительной же старухой она была, но люди говорили, что она видит будущее. А воняло от нее как из нужника.
— И что она сказала?
— Что мне суждено свершить чудесные деяния, — ответил принц.
— Она знала, что вы принц Уэльский, сир?
— О да.
— Тогда вряд ли она бы сказала, что вам суждено умереть во время мерзкого ливня неделей спустя, так ведь? Чем лучшую судьбу они предсказывают, тем больше вы им платите. И могу поспорить, вы были щедры.
— Думаю, что да.
— И скорее всего, один из придворных подхалимов подсказал старухе, что говорить. Она сказала, что вам повезет в любви?
— О да.
— Легко давать такое предсказание принцу. Принц может быть похож на жабу, а перед ним все равно будут раздвигать ноги.
— Господь и правда добр, — весело произнес принц. Алая краска стекала с его шляпы, оставляя тонкие струйки на лице, что выглядело так, как будто он истекает кровью.
— Уходите, сир, — взмолился каптал.
— Еще немного, милорд, — ответил принц. Он собирался подождать, пока последний англичанин или валлиец окажется позади его лошади.
Арбалетчик на верхнем этаже дома кожевенника, что стоял рядом с южными воротами, увидел двух всадников в богатых плащах.
Он взвел ручки своего оружия, медленно оттягивая тетиву дюйм за дюймом, дерево и металл скрипели под напряжением от натянутой толстой тетивы.
Он ощутил, как тетива щелкнула о собачку, что держала ее, потом поискал среди болтов тот, что выглядел острым и чистым. Вложил его в паз и оперся оружием о подоконник. Прицелился.
Он отметил, что ветер дул с порывами слева направо, так что слегка отклонил оружие влево. Приложил рукоятку к плечу, затаил дыхание и нащупал спусковой крючок правой рукой. Он ждал.
Всадники не двигались. Пешие солдаты спасались бегством, некоторые падали, когда болты пронзали кожаные куртки или кольчуги, протыкая кости и плоть, но арбалетчик не замечал их.
Он снова взглянул на красный плащ, прицелился чуть выше, учитывая снижение болта в полете, занял устойчивую позицию, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок.
Арбалет ударил его по плечу, когда вылетел болт — черная молния в серебряном дожде.
— Может, сегодня дождь прекратится, — с тоской произнес принц.
Болт прошел между его правым бедром и седлом. Он разрезал тонкую ткань чулок, не задев кожу, проткнул толстую кожу седла, был замедлен деревянной рамой и наконец остановился в одном из ребер Фудр.
Лошадь заржала и скакнула от боли.
Принц успокоил коня.
— Боже! — воскликнул он, — на два дюйма выше, и я бы пел в переднем ряду церковного хора.
— Сир, — сказал каптал, — можете меня за это наказать, — но я не хочу потерять вас.
Он наклонился, схватил Фудр под уздцы и оттащил принца обратно в сторону ив. Принц выкрикивал слова ободрения отступающим пешим солдатам и позволил увести себя из опасного места.
— Завтра, — выкрикнул он, — завтра мы отомстим! Завтра мы разграбим Тур!
Но заря не принесла перемен. Ветер по-прежнему завывал над мокрыми землями, лил дождь и гремел гром, а молнии разрывали небосклон.
Господь, по-видимому, хотел спасти Тур. Он хотел заманить англичан и их гасконских союзников в ловушку к югу от Луары.
И на следующий день, поскольку стоять на месте означало дать французам возможность их окружить, армия принца повернула обратно на юг.
Отступление началось.
Оружие хранилось в темнице под донжоном замка Кастийона д'Арбизон. Там было пять камер, в одной из которых сидел Питу, ожидающий, пока его отец пришлет назад людей Томаса из Монпелье.
Еще две камеры были пусты.
— Я сажаю сюда пьяниц, — объяснил Томас Кину.
— Иисусе, должно быть, тут всегда полно народа.
— Редко, — сказал Томас, проведя ирландца в самую большую камеру, временно превращенную в арсенал. Два волкодава принюхивались в коридоре, внимательно наблюдая за Кином, который нагнулся и вошел в камеру.
— Они знают, что могут напиваться сколько влезет, — продолжал Томас, — но только не тогда, когда должны быть трезвыми.
Он поднял фонарь и подвесил его на крючке, вделанном в потолок, хотя мерцающая свеча давала мало света.
— Если ведешь себя правильно, то сохраняешь себе жизнь.
— Соблюдая трезвость? — развеселился Кин.
— Если ведешь себя правильно, — ответил Томас, — тренируешься, если ты быстр и достаточно силен, чтобы натягивать лук или нести тяжелый меч.
Нужно иметь навыки обращения с оружием. Человек, с которым тебе придется драться, возможно, вырабатывает эти навыки уже двадцать лет, так что ты должен быть лучше.
А если нет, то умрешь. А здесь? Мы — небольшой гарнизон в окружении врагов, так что приходится быть лучшими.
— А если человек недостаточно хорош?
— Я его выгоняю. Многие хотят здесь служить. Они получают хорошие деньги.
Кин ухмыльнулся.
— Разбойники, у которых есть замок, а?
Он хотел сострить, но Томас все равно вздрогнул, потому что в этой шутке была доля правды. Разбойники, или коредоры, как их называли местные жители, собирались в банды, это были мужчины и женщины, согнанные со своей земли и вынужденные жить сами по себе в холмах и охотиться на путешественников или нападать на небольшие поселения, а непрекращающиеся во Франции войны означали, что разбойников стало много.
Основные тракты патрулировались латниками, но остальные дороги были опасны для всех, кроме грозных вооруженных групп.
Разбойников ненавидели, но кем были эллекены, если не разбойниками? Разве что они служили своему господину, Уильяму Богуну, графу Нортгемптонскому, находившемуся Бог знает в скольких милях отсюда, охраняя границу Шотландии и Англии, и по воле графа Нортгемптона Томас управлял этим клочком французской земли.
Давало ли это ему законные права? Или церковь Сен-Сардо в Кастийоне д'Арбизон была завалена серебром и сверкала яркими фресками на стенах, потому что Томас подозревал, что это не так?
— Впервые я встретил Женевьеву в этой камере, — сказал он Кину.
— Здесь?
— Ее собирались сжечь как еретичку, — объяснил Томас. — Костер уже сложили. У них были пучки соломы для розжига, а хворост поставили вертикально, чтобы он горел помедленней. Им хотелось, чтобы боль длилась подольше.
— Иисусе, — вымолвил Кин.
— Не боль, — поправил себя Томас, — а агония. Ты можешь представить, чтобы Иисус сжигал кого-нибудь заживо? — спросил он. — Можешь представить его, устраивающего так, чтобы костер горел помедленней, и наблюдающего за тем, как человек кричит и корчится в муках?
Кина удивило, как много гнева было в голосе Томаса.
— Нет, — осторожно отозвался он.
— Я — порождение дьявола, — горько сказал Томас, — сын священника. Я знаю, что такое церковь, но если бы сегодня состоялось второе пришествие Христа, он бы понял, что церковь — это ад.
— Мы все — злобные ублюдки, — произнес Кин неуверенно.
— А ты не слишком проворен с мечом, — заметил Томас. — Еще пять лет, и будешь достаточно быстр. Вот, попробуй это.
Всё оружие в камере было отобрано у врагов. Там находились мечи, топоры, арбалеты и копья.
Многие были бесполезны, клинки просто сложили здесь в ожидании переплавки и перековки, но тут было полно и хорошего оружия, и Томас выбрал алебарду.
— Иисусе, — вымолвил Кин, почувствовав ее вес в своих руках.
— Передняя часть утяжелена свинцом, — объяснил Томас. — Она не требует большого умения, но нужна сила. Но все равно навык пригодился бы.
— Рубить?
— Представь, что это дубина с клинком. Ты можешь сбивать ей с ног, колоть и рубить. Алебарда была короткой, всего пять футов в длину, с толстым деревянным древком.
Клинок был выкован из стали, а на обухе находился изогнутый шип, с обоих концов древка тоже торчали короткие шипы.
— Меч — не слишком хорошее оружие против воина в доспехах, — сказал Томас. — Кольчуга может предотвратить режущий удар, даже вываренная кожа предохраняет от большинства ударов меча.
Мечом можно проткнуть кольчугу, но это, — он прикоснулся к шипу на конце алебарды, — годится против любых доспехов.
— Так почему же воины используют мечи?
— В битве? Большинство не используют. Если противник в доспехах, тебе придется сбить его с ног. Булава, моргенштерн , кистень и топор лучше с этим справятся, — он повернулся, чтобы показать изогнутый шип.
— С ее помощью ты можешь заставить человека потерять равновесие. Зацепи его и сбей с ног, а потом добей ублюдка клинком. Если она тебе нравится — бери, но обвяжи тряпками древко под клинком.
— Тряпками?
— Ты же не хочешь, чтобы кровь стекала по рукоятке, сделав ее скользкой. И попроси Сэма обмотать ее тетивой, чтобы улучшить хват. Ты знаешь городского кузнеца?
— Того, что кличут косоглазым Жаком?
— Он заточит ее для тебя. Но сначала ступай во двор и попрактикуйся. Изруби на кусочки столб. У тебя есть два дня, чтобы стать знатоком.
Во дворе было уже полно тренирующихся воинов. Томас сел на верхней ступеньке лестницы в донжон и улыбнулся, приветствуя сира Анри Куртуа, который присел рядом, потом вытянул лодыжку и вздрогнул.
— Она еще болит? — спросил Томас.
— Всё болит. Я стар, — нахмурился сир Анри. — Дашь мне десять?
— Шесть.
— Господи Иисусе, всего шесть? Как насчет стрел?
Томас поморщился.
— Нам не хватает стрел.
— Для шестерых лучников много стрел не нужно, — безрадостно продолжал сир Анри. — Может, просто оставим ворота замка открытыми?
— Так было бы гораздо меньше забот, — согласился Томас, выдавив из сира Анри улыбку. — Оставлю тебе тысячу стрел, — предложил он.
— Почему мы сами не можем делать стрелы? — грустно спросил сир Анри.
— За два дня я могу сделать лук, — ответил Томас, но одна стрела занимает неделю.
— Но ты можешь получить стрелы у принца Уэльского?
— Надеюсь на это, — сказал Томас. — Он привезет сотни тысяч. Много повозок со стрелами.
— И чтобы изготовить каждую нужна неделя?
— Этим занимается много народа, — ответил Томас, — тысячи людей в Англии. Одни нарезают древки, другие куют наконечники, третьи собирают перья, кто-то приклеивает и привязывает их, кто-то делает зарубки для тетивы, а мы стреляем.
— Десять латников? — попросил сир Анри.
— Семь.
— Восемь, — сказал сир Анри, — иначе ты оставишь мне несчастливое число тринадцать.
— Четырнадцать, считая тебя, — подсчитал Томас, — и скоро у тебя будет шестнадцать.
— Шестнадцать?
— Тот пленник внизу. Его обменяют на Галдрика и двух латников. Они могут прибыть со дня на день. Так что шестнадцать. Иисусе! Я бы мог удерживать замок до Судного дня с шестнадцатью воинами!
Они обсуждали, как защитить замок. Томас планировал отправиться на север и хотел взять с собой как можно больше эллекенов, но не осмеливался оставить замок плохо защищенным.
В большом зале стояли сундуки с золотом и серебром, которое Томас хотел забрать в Англию. Треть принадлежала его сеньору, графу Нортгемптону, на остальное он мог бы купить неплохое поместье.
— В Дорсете, — размышлял он вслух, — дома.
— Я думал, что дом здесь?
— Я бы предпочел жить там, где мне не требуется стража каждую ночь.
Сир Анри улыбнулся.
— Звучит неплохо.
— Тогда поехали в Дорсет вместе с нами.
— И каждый день слушать ваш варварский язык? — спросил сир Анри. Ему было за пятьдесят, большую часть своей жизни он провел в кольчуге и доспехах.
Он командовал латниками старого графа Берата, являясь, таким образом, врагом Томаса, но новый граф посчитал, что сир Анри слишком стар и слишком осторожен.
Он с пренебрежением предложил сиру Анри командование небольшим гарнизоном Кастийона д'Арбизон, когда тот будет отвоеван, но осада графа потерпела поражение.
Сир Анри, брошенный графом, стал пленником Томаса, который, отдав должное обширному опыту и здравому смыслу старика, сдержал обещание графа, назначив сира Анри командующим собственным гарнизоном.
Он ни разу об этом не пожалел. Сир Анри был надежен, честен, мужественен и намеревался заставить своего прежнего лорда пожалеть о нанесенной обиде.
— Я слышал, Жослин отправился на север, — сказал сир Анри.
Жослин был новым графом Берата, упорным человеком, который не оставлял своей мечты отвоевать Кастийон д'Арбизон.
— В Бурж? — спросил Томас.
— Возможно.
— А где находится Бурж?
— На севере, — ответил сир Анри, хотя явно не был уверен. — Я бы поехал в Лимож и спросил дорогу там.
— А принц Уэльский?
— Он был недалеко от Лиможа, — произнес сир Анри с осторожностью, — или так говорят.
— Кто?
— На прошлой неделе здесь был монах. Он сказал, что англичане поскакали куда-то на север от Лиможа.
— А где Лимож? — поинтересовался Томас. — Бурж к востоку или к западу от Лиможа?
— Насколько я знаю, к северу, — ответил сир Анри, — но что-то мне подсказывает, что и к востоку. Можешь спросить отца Левонна. Он много путешествовал.
Томас попытался мысленно нарисовать карту неизвестной территории и заполнить ее в соответствии со своими неясными представлениями о том, где находились армии. Он знал, что французы собирали свои силы, и что люди с юга Франции собирались в Бурже, в то время как северяне под командованием короля наверняка собираются где-то неподалеку от Парижа.
Но что насчет принца Уэльского? Он предпринял очередной набег, разрушительный поход черед сердце Франции, оставляя за собой сгоревшие фермы, разрушенные мельницы, перерезанный скот и руины городов.
Набег был жестоким и безжалостным, но он лишал врага средств. В конце концов, если французы захотят остановить англичан, им придется выйти за стены своих замков и крепостей и сражаться, и тогда полетят стрелы. Сотни и тысячи стрел с гусиными перьями.
— На твоем месте, — сказал сир Анри, — я бы пошел на запад. Сначала в Лимож, потом до Пуатье, а оттуда продолжай двигаться на север до Тура. Где-нибудь наверняка натолкнешься на принца.
— Пуатье находится в Пуату?
— Конечно.
— Человек, пытавшийся ослепить Женевьеву, может находиться там, — произнес Томас и не стал добавлять, что там может находиться и Злоба, он даже не был уверен, что верит в ее существование.
— Как насчет Дженни? — спросил сир Анри. — Она останется здесь?
Томас покачал головой.
— Святой Павел сказал, что жена должна слушать мужа своего, но никто не додумался объяснить это Дженни.
— Что с ее глазом?
Томас скривился. Женевьева соорудила себе кожаную накладку на глаз, которую ненавидела, но предпочитала ее молочной белизне поврежденного глаза.
— Брат Майкл считает, что можно оставить глазное яблоко, но глаз ничего не видит, — он пожал плечами. — Она думает, что стала уродливой.
— Дженни не может стать уродливой, даже если постарается, — галантно заявил сир Анри. — А что насчет брата Майкла? Ты возьмешь его с собой?
Томас ухмыльнулся.
— Он в твоем полном распоряжении. Дай ему арбалет, он сможет выпустить пару болтов, не убив себя.
— Тебе он не нужен?
— И смотреть, как он страдает по Бертийе?
Сир Анри хихикнул.
— Боже, как он быстр! — он наблюдал за сиром Роландом де Верреком, сражающимся сразу с двумя, парируя их удары своим молниеносным мечом.
Казалось, что у него это получается совсем без усилий, хотя те двое атаковали, напрягая практически каждый мускул, чтобы достать его.
— Он поедет с тобой на север, — сказал сир Анри.
— Да, он этого хочет.
— Знаешь, почему? Он больше не хочет быть рыцарем-девственником.
Томас засмеялся.
— Это легко исцелить. Удивлен, что до сих пор этого не случилось.
Сир Анри наблюдал, как дерется Роланд.
— Он просто удивительный! Как он отбил тот удар?
— Мастерство, — заметил Томас, — и практика.
— И непорочность, — добавил сир Анри. — Он верит, что его мастерство покоится на непорочности.
— Боже, я должно быть, такой слабак! Правда?
— Что значит, ему придется сделать Бертийю вдовой до того, как он сможет на ней жениться, он не хочет терять девственность до женитьбы.
— Боже ты мой, — воскликнул Томас, — правда что ли?
— Он говорит, что они обручены. Разве можно обручиться с замужней женщиной? В любом случае, он разговаривал с отцом Левонном и рассчитывает, что сохранит свою непорочность до свадьбы, но чтобы жениться на графине, сначала ему придется убить мужа.
— Надеюсь, отец Левонн объяснил, что Лабруйяд, скорее всего, не умрет во время битвы.
— Нет?
— Конечно нет. Он слишком богат. В качестве пленника он стоит целое состояние. Если дела пойдут плохо, он просто сдастся в плен, и никто не откажется от огромного выкупа ради того, чтобы помочь Роланду де Верреку потерять девственность.
— Не думаю, что наш рыцарь-девственник на это рассчитывает, — сказал сир Анри. — А как насчет сира Робби?
— Он поедет со мной, — ответил Томас мрачно.
Сир Анри кивнул.
— Ты ему не доверяешь?
— Скажем так, я хочу, чтобы он находился в поле зрения.
Сир Анри помассировал лодыжку.
— Его человек отправился обратно на север?
Томас кивнул. Скалли захотел вернуться к лорду Дугласу, и Томас поблагодарил его, дал кошель с деньгами и позволил отправиться на север.
— Напоследок он сказал, что с нетерпением ждет, когда сможет меня убить, — сказал Томас.
— Боже, он просто чудовище.
— Чудовище, — согласился Томас.
— Думаешь, он доберется до французской армии?
— Я думаю, что Скалли смог бы и через ад проскакать нетронутым, — ответил Томас.
— Это шотландское имя? Скалли?
— Он сказал, что его мать была англичанкой, — объяснил Томас, — и он взял ее имя, потому что она не знала, кто отец. Ее взяли в плен в Нортумберленде во время набега шотландцев и изнасиловали по кругу.
— Так на самом деле он англичанин?
— По его мнению, нет. Я лишь надеюсь, что мне не придется драться с ублюдком.
Потом последовали два дня подготовки, когда луки натирали ланолином, подстригали и поправляли перья у сотен стрел, чинили сбрую, затачивали мечи и топоры и пытались заглянуть в будущее, гадая, что оно готовит.
Томас не мог выбросить из головы битву при Креси. Не то чтобы он хорошо помнил что-либо кроме хаоса сражения, вопящих лошадей и людей, стонов умирающих и вонь испускаемого ими дерьма по всему полю битвы.
Он вспомнил шум тысяч стрел, срывающихся с тетивы, француза в шлеме, похожем на свиное рыло, украшенном длинными красными лентами, и как эти ленты красиво закрутились, когда воин свалился с лошади и умирал.
Вспомнил гром французских барабанов, ведущих всадников на смертоносные клинки, и боевых коней, ломающих ноги в специально вырытых для этого ямах, вспомнил гордые знамена, лежащие в грязи, вой женщин, собак, пирующих над выпотрошенными солдатами, и крестьян, крадущихся в темноте, чтобы ограбить трупы.
Вспомнил всю славу сражения: красные ленты умирающего воина, залитые кровью тела и заблудившегося ребенка, безутешно рыдающего по погибшему отцу.
И он знал, что французы собирают армию.
И что ему приказано присоединиться к принцу.
Так что, когда первые листья окрасились в желтый цвет, он повел эллекенов на север.
Жан де Грайи, каптал де Буш, отвел своего коня в тень дубов. Всякий раз, когда лошадь переставляла копыта, раздавался хруст желудей.
Уже настала осень, но в конце концов дождь, что заставил армию прекратить попытки захватить Тур, закончился, и земля высохла за несколько дней теплой погоды.
Этим утром каптал не носил свои яркие цвета. Черно-желтые полосы делали его слишком заметным, поэтому, как и остальные тридцать два человека, которых он сегодня вел, он был одет в простой коричневый плащ.
Лошадь тоже была гнедой. Во время сражения каптал поскакал бы на большом боевом коне, привыкшем к битвам, но в таком походе обычная скаковая лошадь была удобней. Она была быстрее и выносливей.
— Вижу шестнадцать, — тихо произнес он.
— Есть еще и в лесу, — добавил другой воин.
Каптал промолчал. Он наблюдал за французскими всадниками, появившимися на опушке за широким пастбищем. Под коричневым плащом каптал носил кожаный хауберк без рукавов, покрытый кольчугой.
На нем был бацинет без забрала, а помимо этого никаких доспехов, кроме простого щита в левой руке. Меч висел на левом бедре, а в правой руке он держал укороченную пику.
Тяжелая пика, какие используют на турнирах, для этого задания была слишком неудобна. С конца пики, воткнутой в лиственный перегной, свисало маленькое треугольное знамя каптала с серебряными двустворчатыми раковинами на фоне черно-желтых полос.
Это была его единственная уступка тщеславию знати.
Армия принца была в миле позади, она шла на юг по дорогам, ведущим через кажущиеся бесконечными леса, а вокруг нее сновали небольшие группы всадников вроде той, что вел каптал.
Они были разведчиками, а чуть дальше находились разведчики противника. Армия врага тоже собралась в каком-то месте, но разведчики принца видели только группы всадников.
Эти всадники сопровождали армию с того дня, когда она вышла из безопасной Гаскони, но теперь их стало намного больше. Как минимум дюжина групп французских всадников следила за англичанами.
Они подъезжали настолько близко, насколько хватало смелости, и быстро меняли направление, сталкиваясь с крупными силами, и каптал знал, что они посылают гонцов французскому королю. Но где он находился?
Принц, вынужденный уйти от реки у Тура, нарушив свои планы соединиться с графом Ланкастером, возвращался на юг. Он скакал в безопасную Гасконь, увозя с собой награбленное.
Вся армия была верхом, даже лучники, а телеги с вещами были легкими и тоже запряжены лошадьми, так что армия могла двигаться быстро, но, очевидно, французы передвигались столь же быстро, и дураку было ясно, что король Иоанн делал все возможное, чтобы опередить принца.
Обогнать, выбрать поле битвы и прикончить дерзких англичан и гасконцев.
Так где же были французы?
В небе на востоке появилось небольшое серое пятно, и каптал подозревал, что это был дым от догорающих костров, которые ночью зажгли французы в своем лагере.
Это пятно было близко, слишком близко, и слишком далеко от юга. Если это пятно отмечает ночную позицию французов, то они подошли почти вплотную в принцу, а пленник, захваченный два дня назад, подтвердил, что король Иоанн отправил домой всех пеших солдат.
Он двигался как и англичане, все воины верхом. Пешие солдаты замедляли продвижение, а он этого не хотел. Это была гонка.
— Теперь двадцать один, — произнес воин.
Каптал рассматривал всадников. Были ли они приманкой? Может, еще сотня всадников ждала в лесу, пока какой-нибудь англичанин или гасконец приблизится, чтобы напасть на эту двадцатку?
Тогда они устроили собственную приманку.
— Гунальд! — позвал он оруженосца. — Принеси мешок. Юд? Возьми лошадь и двоих людей.
Оруженосец взял кожаный мешок, привязанный к седлу, спешился и ковырял почву в поисках камней. Их нашлось немного и с трудом хватало, так что понадобилось некоторое время, чтобы наполнить мешок.
Французы тем временем смотрели на запад. Они вели себя осторожно, и это, по мнению каптала, было хорошим знаком. Они вели бы себя более уверенно, имея за спиной поддержку более крупной группы всадников.
Наполненный мешок привязали к правой передней ноге лошади Юда.
— Готово, сир, — сказал тот. Он спешился.
— Тогда отправляйся.
Три воина, два верхом, а Юд ведя свою лошадь под уздцы, покинули укрытие под деревьями и направились на юг. Лошадь, которой мешал мешок с камнями, шла неуклюже.
Через каждые несколько шагов она шарахалась в сторону, а во время ходьбы приволакивала правую переднюю ногу, что для наблюдателя со стороны выглядело, как будто животное охромело, и хозяин пытается отвести ее в безопасное место.
Трое мужчин выглядели легкой добычей, и французы, несомненно надеющиеся, что один из них достаточно богат, чтобы получить за него выкуп, заглотили наживку.
— Это всегда срабатывает, — поразился каптал.
Он наблюдал и пересчитывал французских всадников, приближающихся из-за деревьев. Тридцать три. Как возраст Господа нашего, подумал он и увидел, что враги поворачивают в сторону добычи и рассеиваются по местности.
Пики были взяты наизготовку, мечи вытащены из ножен, а потом французы пришпорили лошадей по лугу, разделенному двумя полосками деревьев, и перешли с рыси на галоп.
Теперь они торопились в надежде захватить пленника, и каптал выждал еще пару мгновений, а потом выдернул свое собственное копье и вонзил в коня шпоры. Лошадь скакнула вперед.
Двадцать девять всадников выскочили из леса с нацеленными пиками. Французы не укорачивали пики, поэтому имели преимущество, но их застали врасплох, а чтобы отразить атаку, им нужно было развернуться.
Они двигались медленно, мешали громоздкие пики, и каптал нанес мощный удар, прежде чем им предоставилась возможность перегруппироваться.
Его пика вонзилась воину под щит. Каптал ощутил сотрясение от удара, когда крепче сжал руку на древке пики. Высокая задняя лука седла удержала его на месте, когда пика глубоко вошла в противника.
Она прошла сквозь кольчугу и кожаную куртку, через кожу и мускулы в мягкие ткани, и кровь хлынула на седло врага, а каптал уже отпустил пику и вытаскивал меч.
Косым ударом меча он стукнул умирающего по шлему и коленями направил коня вправо, к другому французу, чья пика застряла в чей-то лошади.
Человек запаниковал, бросил длинное ясеневое древко и попытался вытащить меч, он все еще вытаскивал его, когда клинок каптала пронзил его незащищенное горло.
Грозный удар обрушился на щит каптала, но один из его всадников сбил нападавшего. Лошадь заржала.
Стоящий на ногах воин пошатывался, а кровь выливалась через дыру в бацинете.
— Мне нужен пленник! — прокричал каптал. — По крайней мере один пленник!
— И их лошади! — крикнул другой воин.
Большинство французов обратились в бегство, и каптал с удовольствием им это позволил. Его отряд убил пятерых врагов, еще семерых ранил, и они получили пленных и дорогостоящих лошадей.
Он отвел всех обратно в лес, из которого они выскочили из засады, и допросил пленников, чьи лошади несли клеймо графа Э.
Это клеймо, стилизованный лев, выжженый на боках лошадей, подсказало капталу, что воины были нормандцами. К тому же еще и разговорчивыми.
Они поведали, что люди графа Пуату пришли с юга и присоединились к армии французского короля. Значит, французская армия получила подкрепление.
Они также рассказали, что до луга, где люди каптала врезались им во фланг, они проехали меньше пяти миль от лагеря, в котором располагались ночью.
Значит, французы находились рядом. Они получили подкрепление и двигались быстро, пытаясь сделать все возможное, чтобы отрезать принца от пути в безопасное место. Они хотели устроить битву.
Каптал отправился искать принца, чтобы рассказать, что охотники превратились в добычу.
И отступление продолжилось.

Глава одиннадцатая

Это была необычная поездка.
Томас ощущал нервозность буквально в самой земле. Города держали ворота закрытыми. Крестьяне прятались, когда видели приближающихся всадников, они либо удирали к ближайшему лесу, либо, если были застигнуты врасплох, укрывались в церквях.
Сборщики урожая бросали свои серпы и убегали. Дважды эллекены обнаруживали мычащих от боли коров, которых пора было доить, а хозяева удрали. Почти все лучники Томаса были выходцами из сельской местности и доили коров сами.
Погода постоянно менялась. Дождя не было, но казалось, что он вот-вот начнется. Нависали низкие тучи и дул необычно холодный для этого времени года непрекращающийся северный ветер.
Томас вел за собой тридцать четыре латника, то есть, за исключением тех, что остались охранять Кастийон д'Арбизон, всех людей, достаточно подходящих для этого похода, и у каждого было по две лошади, а у некоторых — три или четыре.
С ними также были оруженосцы, слуги и женщины, все они, как и шестьдесят четыре лучника, ехали верхом, а по дороге лошади неизбежно теряли подковы или могли охрометь, и каждое такое происшествие требовало времени, чтобы все исправить.
Новостей приходило мало, а тем, что появлялись, нельзя было доверять. На третий день путешествия они услышали колокольный звон в церкви.
Он был слишком громким и нестройным, так что вряд ли оповещал о похоронах, так что Томас оставил своих людей под укрытием леса и поскакал вместе с Робби узнать, что вызвало этот переполох.
Они обнаружили деревню, достаточно большую, чтобы позволить себе две церкви, и обе звонили в колокола, а на рыночной площади на ступенях у каменного креста стоял монах-францисканец в замызганной рясе, вещая о великой победе французов.
— Наш король, — прокричал он, — недаром зовется Иоанн Добрый! Он и правда добрый муж! Иоанн Триумфатор! Он рассеял врагов, захватил знатных пленников и наполнил могилы англичанами!
Он заметил Робби и Томаса и полагая, что это французы, указал на них.
— Вот эти герои! Люди, которые принесли нам победу!
Толпа, казавшаяся в большей степени любопытствующей, чем ликующей, обернулась, чтобы посмотреть на двух всадников.
— Я не участвовал в битве, — заявил Томас, — ты знаешь, где она была?
— К северу отсюда! — туманно объяснил монах. — И это была великая победа! Король Англии убит!
— Король Англии!
— Слава Господу! — сказал монах. — Я видел это собственными глазами! Я видел, как гордость Англии зарезали французы!
— Когда я в последний раз слышал новости, — обратился Томас к Робби, — король был еще в Англии.
— Или дрался с Шотландией, — горько произнес Робби.
— Там перемирие, Робби, перемирие.
— Лорд Дуглас не признает перемирия, — слабо возразил Робби. — Потому я и здесь, из-за того, что сказал ему, что не могу драться против англичан.
— Теперь можешь. Больше ты не связан никакими клятвами.
— А благодарностью? — спросил Робби. Томас коротко улыбнулся, но ничего не ответил. Он смотрел на маленького мальчика, возможно, не старше Хью, досаждающего такой же малышке-девочке, пытаясь поднять ее юбку крюком для сбора орехов.
Мальчик заметил взгляд Томаса и сделал вид, что интересуется словами монаха.
— Думаешь, он прав? — спросил Робби. — Была битва?
— Нет, это слухи.
Монах теперь обращался к толпе с призывом пожертвовать деньги двум молодым людям, оба были в монашеских рясах и обходили людей с маленькими бочонками.
— Наши бравые воины страдают от ран! — прокричал монах.
— Они пострадали за Францию! Во имя любви нашего Господа Иисуса Христа, помогите им в беде! Будьте щедрыми и получите благословение Господа! Каждая монета поможет нашим раненым героям!
— Он мошенник, — с пренебрежением произнес Томас. — Просто мерзавец, пытающийся заработать несколько монет.
Они двинулись на север. Эллекенам приходилось избегать городов, потому что в любом поселении со стенами неизбежно имелось некоторое количество людей, способных выпустить болт из арбалета, а Томас хотел закончить свое путешествие, не потеряв ни единого человека в какой-нибудь мелкой стычке.
Он намеревался ехать на восток, потому что в этом направлении вероятнее всего было наткнуться на англичан, и он нашел их в деревне, над которой возвышалась высокая башня церкви. Эта церковь была единственным каменным зданием, остальные были построены из дерева, штукатурки и соломы.
Там была кузница с горном, пристроенным в заднем дворе под опаленным дубом, и таверна, окруженная кучкой маленьких домишек, а когда Томас в первый раз взглянул на эту деревню, окруженную виноградниками, он заметил и группу лошадей, пивших из небольшого ручья, протекавшего рядом с впечатляющей церковью.
Лошадей было больше пятидесяти, что предполагало по меньшей мере двадцать воинов, и они решили, что лошади принадлежат французам, но потом заметили прислоненный к стене таверны флаг со Святым Георгием, его красный крест выделялся на белом поле.
Он повел своих людей вниз с холма, на небольшую площадь, где латники встревоженно повскакали с мест.
— Мы англичане! — прокричал Томас.
— Иисусе! — с облегчением произнес высокий мужчина, выходящий из двери таверны. Он носил жиппон со стоящим на задних лапах львом и лилиями на голубом поле. — Кто вы такие? — спросил он.
— Сэр Томас Хуктон, — ответил Томас. Он редко использовал это почтительное «сэр», но его посвятил в рыцари граф Нортгемптон, так что иногда это оказывалось полезным.
— Бенджамин Раймер, — произнес высокий. — Мы служим графу Уорику.
— Вы с армией? — спросил Томас с надеждой.
— Мы ищем эту проклятую армию, — объяснил Раймер, а потом рассказал, что он с группой рыцарей сел на борт корабля, отплывшего из Саутгемптона, но потерял из вида флот, перевозивший остальные силы, шедшие на подмогу войску графа в Гаскони.
— Поднялся ветер и проклятый капитан запаниковал, и мы оказались в Испании, — сказал он, — а ублюдку понадобилось два месяца, чтобы починить корабль и доставить нас до Бордо.
Он посмотрел на людей Томаса.
— Какое облегчение, снова быть вместе с лучниками. Наши оказались на другом корабле. Ты знаешь, где армия принца?
— Понятия не имею, — ответил Томас.
— Слепой ведет слепого, — заметил Раймер. — И здесь нет эля, так что на этом плохие новости не заканчиваются.
— А вино есть?
— Говорят, что да. По мне, так на вкус оно, как кошачья моча. Ты приехал из Бордо?
Томас покачал головой.
— Мы из гарнизона на востоке Гаскони, — ответил он.
— Ты знаешь эту проклятую страну?
— Какую-то часть. Она большая.
— Так куда нам идти?
— На север, — сказал Томас. — По последним слухам, что до меня дошли, армия рядом с Туром.
— Где бы ни был этот чертов Тур.
— Он на севере, — объяснил Томас и выскользнул из седла. — Пусть лошади отдохнут, — велел он своим людям. — Напоите их и выведите. Мы отправимся через час.
Раймер со своим войском пошел вместе с Томасом, и тот размышлял, как им удалось выжить так долго, потому что Раймер удивился, когда Томас отправил вперед разведчиков, спросив:
— Что, это опасно?
— Это всегда опасно, — ответил Томас. — Это Франция.
Но пока враги его не беспокоили. Однажды Томас увидел вдали замок и повел колонну в обход, чтобы избежать неприятностей, но гарнизон не сделал попыток бросить им вызов или даже просто выяснить, кем являлись эти всадники.
— Возможно, они отправили большую часть своих людей на север, — объяснил Томас Раймеру, — и осталась лишь горстка, чтобы удерживать укрепления.
— Молю Господа, чтобы мы не опоздали на битву!
— Моли Святого Георгия, чтобы битвы не было, — отозвался Томас.
— Мы должны их разбить! — бодро заявил Раймер, и Томас вспомнил Креси, кровь на траве и стоны в ночи после битвы. Он промолчал, его мысли унеслись к Святому Жуньену.
Томас чувствовал, что они где-то неподалеку от аббатства, где захоронен святой, хотя это было предположение, вдохновленное скорее надеждой, чем фактами.
Местность менялась: холмы становились ниже и круглей, реки — шире и спокойнее, листва быстрее меняла цвет.
Всякий раз, натыкаясь на деревню или путешественника, он спрашивал направление, но обычно люди знали только как добраться до следующей деревни или, возможно, города, о котором Томас никогда не слышал, и потому он просто продолжал ехать на север.
— Мы пытаемся добраться до Пуатье? — спросил сир Роланд на шестой день.
— Мне сказали, что принц может быть там, — ответил Томас, но это предположил сир Анри, а поскольку сир Анри знал не больше Томаса, то это в лучшем случае было смутным направлением.
— Или ты едешь туда, поскольку это около Нуайе?
— Нуайе?
— Там покоится Святой Жуньен.
— Ты бывал там?
— Только слышал, — покачал головой Роланд, — ты туда направляешься?
— Если по пути.
— Потому что тебе нужна Злоба? — спросил Роланд почти обвиняюще.
— А она существует?
— Как я слышал, да.
— Кардинал Бессьер верит в это, — сказал Томас, — и черные доминиканцы, должно быть, тоже, а мой сеньор приказал мне найти её.
— Чтобы он мог использовать её в борьбе против Франции? — возмущенно спросил Роланд. Может, он и присоединился к эллекенам и готов был сражаться против армии короля Иоанна, но только ради Бертийи.
В глубине души он все еще был предан Франции, а это означало, что он поступает так ради Бертийи, только ради Бертийи, потому что она попросила его это сделать, а он выполнял все ее просьбы.
Он повернулся в седле и посмотрел на нее. Она ехала с Женевьевой. Томас хотел, чтобы ни одна из них не поехала на север, но Бертийя настояла, и было невозможно отказать ей, когда жены стольких лучников и латников ехали с ними верхом.
Где-то на севере послышался раскат грома.
— Тебя беспокоит, что я найду Злобу?
— Я бы не хотел, чтобы этот меч оказался в руках врагов Франции.
— Ты бы хотел, чтобы им владела церковь?
— Он должен принадлежать ей, — ответил Роланд, но неуверенно из-за воспоминаний об отце Маршане.
— Позволь поведать тебе историю, — предложил Томас. — Ты слыхал о Семи темных рыцарях?
— Они были избраны охранять сокровища катарских еретиков, — с неодобрением сказал Роланд.
Томас счел, что мудрее утаить, что он происходит от одного из этих темных рыцарей.
— Говорят, что они владели Святым Граалем, — вместо этого сказал он, — и я слышал, они спасли его из Монсегюра и спрятали, и не так давно другие люди отправились на его поиски.
— И я слышал то же самое.
— Но чего ты не слышал, так это того, что один из них нашел его.
— Слухи, — пренебрежительно произнес сир Роланд и перекрестился.
— Клянусь кровью Христовой, — сказал Томас, — что Грааль был найден, хотя человек, который нашел его, иногда сомневался в том, что именно он нашел.
Роланд на несколько секунд уставился на Томаса, затем увидел, что Томас говорит искренне.
— Но если он был найден, — поспешно сказал он, — почему не заключен в золотую раку, не установлен на алтарь и ему не поклоняются паломники?
— Потому что, — мрачно отозвался Томас, — человек, который нашел Грааль, спрятал его снова. Спрятал там, где его не найдут. Спрятал на дне океана. Вернул обратно Богу, потому что людям его доверить нельзя.
— В самом деле?
— Клянусь, — сказал Томас, вспоминая тот миг, когда швырнул глиняную чашу в серые морские воды и увидел всплеск, и ему показалось, что мир вдруг притих, когда Грааль исчез, лишь через несколько мгновений он услышал шум волн и гальки, которую они тащат в океан, и жалобные крики чаек. Сами небеса, подумал он, затаили дыхание. — Клянусь тебе, — повторил он.
— А если ты найдешь Злобу, — начал Роланд, но запнулся.
— Я верну ее Богу, — произнес Томас, — потому что людям нельзя ее доверить, — он помедлил, а потом взглянул на Роланда. — Так что да, — добавил он, — мне нужна Злоба, даже если лишь для того, чтобы ее не нашел кардинал Бессьер.
Где-то далеко на севере затрещал гром. Дождя не было, лишь темные тучи, и эллекены скакали в их сторону.
Дождь двигался на юг, оставляя за собой безоблачное небо и палящее солнце. Стояла середина сентября, а погода была как в июне.
Армия принца шла за тучами на юг, с трудом продвигаясь вперед по высокому лесистому холму. Обоз, тяжело нагруженный добычей, захваченной в этом налете, двигался западнее, используя дороги в долине, но основная часть армии, конные лучники и латники, ехали по тропам среди высоких деревьев.
Это превратилось в гонку, хотя никто не знал, почему. Советники принца, мудрые и опытные воины, посланные его отцом, чтобы оберегать Эдуарда от бед, полагали, что если они смогут опередить французского короля и найти подходящее место для позиции, то смогут сражаться и выиграть битву.
Если бы они смогли вынудить французов карабкаться на высокий холм перед лицом смертоносных английских лучников, у них был бы шанс на великую победу, но те же самые советники боялись, что король Иоанн спутает карты и поставит свою армию на пути отступающих англичан.
— Я бы не стал атаковать, — сказал принцу граф Суффолк.
— Боже, ну и жара, — отозвался принц.
— Всегда лучше обороняться, — добавил граф, скачущий справа от принца.
— Где, во имя Господа, мы находимся? — спросил принц.
— Там Пуатье, — граф Оксфорд, находящийся слева от принца, указал куда-то на восток.
— Ваш дед, прошу меня простить, совершил ту же ошибку в битве при Баннокберне, — сказал Суффолк.
— Ошибку?
— Он атаковал, сир. Нужды в этом не было, и он проиграл.
— Он был идиотом, — весело заметил принц. — А я нет, правда ведь?
— Конечно, нет, сир, — подтвердил Суффолк, — и вспомните великую победу вашего отца при Креси. И вашу тоже, сир. Мы защищались.
— Да! Мой отец не идиот!
— Боже упаси, сир.
— Но дед им был. Нет нужды извиняться! Мозги у него были как у белки, так говорит отец, — принц пригнулся под низкой веткой вяза.
— Но что если мы увидим ублюдков на дороге? Тогда нам придется атаковать, да?
— Если обстоятельства будут благоприятными, — осторожно произнес граф Оксфорд.
— А если мы не найдем подходящий холм? — спросил принц.
— Мы будем продолжать двигаться на юг, сир, пока не найдем его, — ответил Суффолк, — или пока не достигнем одной из наших крепостей.
Принц поморщился.
— Я не хочу убегать.
— Вам это покажется более предпочтительным, сир, по сравнению с тюрьмой в Париже, — сухо отметил Оксфорд.
— Я слышал, в Париже очень красивые девушки?
— Красивых девушек везде полно, сир, — ответил Суффолк, — вы это знаете лучше, чем большинство мужчин.
— Бог добр, — сказал принц.
— Аминь, — добавил Оксфорд.
— И молитесь Господу, чтобы он замедлил французов, — мрачно произнес Суффолк. Последние полученные достоверные сведения гласили, что французский король был лишь в десяти или двенадцати милях, а его армия, которая, как и армия принца, ехала верхом, двигалась быстрее.
Король Иоанн, который все лето валял дурака, теперь внезапно преисполнился решимостью и, как предположил Суффолк, уверенностью. Он жаждал битвы, хотя и не был настолько глуп, чтобы рисковать и сражаться в неблагоприятном месте.
Французы хотели заманить принца в ловушку, принудить его к битве в том месте, которое изберут сами, и Суффолк был встревожен.
Пленник, захваченные капталом де Бушем, подтвердил, что король Иоанн отослал пеших солдат, потому что они могли замедлить его армию, но даже без них он превосходил принца числом, хотя насколько, никто не знал, и ему не приходилось передвигаться по проклятому поросшему лесом холму. Он шел по хорошим дорогам. Он спешил вперед и искал, где захлопнуть ловушку.
Но проклятый поросший лесом холм был последней надеждой принца. Так он срезал путь. Он мог выиграть день пути, а день пути был на вес золота.
И возможно, на краю этой холмистой гряды будет место для засады на французов. А может, и нет. И Суффолк переживал об обозе.
Поскольку он ехал отдельно от армии, то был уязвим, и даже выиграв день пути, им пришлось бы полдня ждать приезда обоза.
И он беспокоился о лошадях. На возвышенности не было воды, и животные мучились от жажды, а седоки были голодны. Поставки продовольствия в армию были слишком скудны.
Им нужно было спуститься вниз, на плодородные земли с полными амбарами, им нужна была вода, отдых и передышка.
В четырех милях впереди принца и двух графов, ехавших по лесу, каптал де Буш сидел в седле на краю холмистой гряды.
Впереди спускался к дороге пологий склон и мерцала река, а справа от каптала, за низкими лесистыми холмами, небо испачкало пятно дыма, который, как он знал, поднимался от очагов Пуатье.
Дальний склон долины был покрыт виноградниками, многими рядами толстых лоз.
Стоял прекрасный день. теплый и солнечный, лишь с небольшими белыми облаками. Деревья отяжелели от листвы и начали окрашиваться в осенние тона. Виноград налился и почти созрел для сбора.
В такой день, подумал каптал, нужно отвести девушку к реке и плавать там обнаженными, а потом заняться любовью в траве, пить вино и заниматься любовью снова.
Вместо этого он наблюдал за врагом.
Армия прошла через тихую долину. Со обеих сторон дороги поверхность была истоптана копытами, тысячами и тысячами копыт, оставившими темные шрамы на поврежденном дерне.
Один из разведчиков каптала на низкорослой быстрой лошади наблюдал, как прошла армия.
— Восемьдесят семь знамен, сир, — сказал он.
Каптал хмыкнул. Лишь самые знатные лорды несли свои знамена во время похода, чтобы воины знали, где их место в колонне, но сколько человек это могло означать?
Ни один знатный лорд не возьмет на битву меньше ста человек, значит, десять тысяч? Двенадцать? Много, мрачно подумал каптал. У англичан и их гасконских союзников было не больше сорока таких знамен, а его разведчик насчитал восемьдесят семь!
И теперь, когда солнце сияло над израненной долиной и спокойной рекой, каптал мог различить лишь два знамени, развевающихся над группой людей и лошадей, отдыхавших возле реки.
— Это их арьергард? — спросил он.
— Да, сир.
— Уверен?
— Позади никого нет, — разведчик помахал в сторону востока. — Я проскакал лигу в том направлении. Никого.
А арьергард французов отдыхал. Они не спешили, да и зачем им было спешить? Они уже обогнали англичан и гасконцев.
Принц не получил лишний день, французы выиграли эту гонку, и каптал вызвал одного из своих людей и велел ему сообщить эти плохие новости Эдуарду.
— Поезжай, — приказал он, — и быстро, — а потом, как и французы, каптал стал ждать.
— Как думаешь, сколько их? — спросил он одного из воинов, кивая в сторону воинов у реки.
— Шесть сотен, сир? Семь?
Итак, шесть или семь сотен французов находились в долине и не двигались. Большинство было без шлемов из-за жары, хотя многие носили широкополые шляпы с экстравагантными белыми перьями, ясным знаком того, что они не ожидали никаких проблем.
Рядом стояла кучка легких телег, нагруженных копьями и щитами. Французы понятия не имели, что враг находился так близко к ним. Некоторые спешились, а несколько человек даже лежали на траве, как будто уснув.
Слуги выгуливали лошадей без седоков по пастбищу, а другие просто паслись. Люди стояли небольшими группами, передавая бурдюки с вином.
Каптал не мог различить, что изображено на двух знаменах, потому что они висели без движения в безветренном жарком воздухе, но само их наличие означало, что среди латников находятся и лорды, а лорды означали выкуп.
— Их больше, — сказал каптал и замолчал, когда его лошадь погрузила переднюю ногу в лесную подстилку. — Их в два раза больше, — продолжал он, — но мы гасконцы.
У него было немногим более трех сотен латников, все в шлемах, со щитами и готовые сражаться.
— Чего они ждут? — спросил один из латников.
— Воды? — предположил каптал. День был жарким, обе армии шли быстро, лошади мучились от жажды, а на возвышенностях не было воды, и он подумал, что арьергард решил дать своим жеребцам напиться из речушки.
Он повернулся в седле и сделал знак Гунальду, своему оруженосцу.
— Шлем, щит, пику и держи топор наготове, — он посмотрел на своего знаменосца, заметившего его взгляд и ухмыльнувшегося.
— Сомкнуть ряды! — призвал он своих воинов. Он поднял забрало шлема и надел его поверх капюшона кольчуги.
Он просунул левую руку через петлю своего черно-желтого щита и схватился за ручку. Оруженосец помог взять пику наперевес. Все воины на краю холма делали то же самое.
Некоторые обнажили мечи, а Гийом, могучий воин верхом на таком же огромном коне, вооружился шипастым моргенштерном.
— Не трубить, — приказал каптал.
Если он протрубит сигнал к атаке, то враг будет предупрежден на несколько секунд раньше. Лучше просто выскочить из леса и быть уже на полпути вниз по склону до того, как французы поймут, что в этот теплый полдень их посетила смерть.
Его лошадь заржала и снова тяжело ударила копытом.
— Во имя Господа, за Гасконь и принца Эдуарда, — сказал каптал.
И пришпорил коня.
Боже, думал он, нет ничего, что может сравниться с этим чувством. Хороший конь, крепкое высокое седло, пика и враг, которого застали врасплох.
День наполнился грохотом копыт, комки грязи разлетались во все стороны из-под тяжелой поступи трехсот семнадцати всадников, вылетевших из-за деревьев и бросившихся вниз по склону.
Знамя каптала, ярко сияющие серебряные двустворчатые ракушки на фоне черного креста на желтом поле, развевалось в воздухе, знаменосец поднял его высоко. Теперь люди кричали:
— Святая Квитерия и Гасконь!
Каптал засмеялся. Святая Квитерия? Это была христианская девственница, отказавшаяся выйти замуж за лорда-язычника, которой отрубили голову, но ее обезглавленное тело подобрало отрубленную и окровавленную голову и отнесло ее на вершину холма, и в этом месте, как говорят, и поныне случаются чудеса.
Она была гасконской святой. Проклятая девственница! Но, может, она принесет чудо, в котором они нуждались. Восемьдесят семь вражеских знамен могли потребовать чуда.
— Святая Квитерия и Святой Георгий! — крикнул он и увидел, как француз развернул лошадь, чтобы отразить атаку, и у него не было ни пики, ни щита, лишь обнаженный меч, каптал толкнул своего боевого коня левым коленом, и лошадь послушно повернула.
Казалось, она чувствовала, куда каптал хочет направиться, и галопом пересекла дорогу, и пика каптала скользнула в живот противника, издав резкий звук, пройдя через кольчугу и воткнувшись в нижнее ребро, он отпустил пику и протянул правую руку, чтобы оруженосец подал ему топор.
Он предпочитал топор, а не меч. Топор мог пройти через кольчугу, даже через доспехи, и снова он коленями направил коня в сторону бегущего человека, взмахнул топором и почувствовал, как тот раскроил череп.
Он выдернул топор, поднял щит, чтобы отразить слабый удар мечом слева, и наблюдал, как тот человек исчез в кровавом месиве, когда моргенштерн Гийома расправился одновременно со шляпой с белыми перьями, черепом и мозгами.
Всадники-гасконцы врезались во врага. Это не была честная схватка. Арьергард французов отдыхал, уверенный, что если кто-то в их армии и увидит противника, то это будет авангард, но вместо этого враг был среди них и убивал.
Каптал тоже убивал и пришпоривал коня, не позволяя французам хоть как-то построиться. Больше всего их было около брода, где под несколькими ивами находилась толпа людей и лошадей, и каптал свернул в ту сторону.
— За мной! — прокричал он. — За мной! Святая Квитерия!
Воины развернули коней, чтобы последовать за ним, всадники были в кольчугах, а на громадных жеребцах блестели стальные доспехи. Кони под забрызганными кровью охотниками сверкали глазами и скалили зубы.
Каптал нырнул в дезорганизованную массу французов и взмахнул топором, услышав крики, панику вражеских лошадей, он погрузился в толпу, не переставая кричать. Французы уже бежали. Воины забирались в седла и пришпоривали лошадей.
Некоторые кричали, что сдаются, а по всему заливному лугу скакали гасконцы, убивая, разворачиваясь и пришпоривая лошадей, чтобы снова убивать.
Каптал думал, что ему придется пробивать себе путь через толпу людей, но толпа рассыпалась, они убегали, а он догонял, а нет ничего проще, чем убивать убегающего.
Его боевой конь сам взял курс на лошадь беглеца и увеличил скорость, ожидая, когда толчок коленом скажет ему о том, что топор сделал свое дело, и можно искать новую жертву. Слева и справа от каптала другие гасконцы делали то же самое.
Они оставляли за собой кровавый след из раненых и корчащихся людей, лошадей без седоков и мертвецов, и по-прежнему подгоняли лошадей, догоняли и убивали, все разочарования дней отступления были излечены этой оргией смерти.
Один из французов запаниковал и резко развернул лошадь влево, животное упало. Две окровавленные гусиные тушки были привязаны к луке седла, и перья разлетелись, когда рухнула лошадь.
Мужчина закричал, потому что падающая лошадь придавила и сломала ему ногу, потом он попытался увернуться от удара топора каптала. Крик прекратился. Женщина звала на помощь, но ее мужчина сбежал, оставив ее в окружении гасконцев на залитом кровью поле.
Каптал крикнул своему горнисту.
— Труби отбой, — приказал он.
Его люди убивали и победили, захватив по меньшей мере трех знатных лордов и прикончив множество врагов, а сами остались без единой царапины, но беглецы скакали в сторону основных сил французов, всего за несколько минут они достигли бы армии, и хорошо вооруженные воины в доспехах бросились бы в контратаку.
Так что каптал взобрался обратно на пологий склон и скрылся в лесу. Долина, выглядевшая такой мирной, была покрыта кровавыми пятнами и усеяна телами.
Армии встретились.
— Аббатство Святого Жуньена? — сказал крестьянин. — Конечно, милорд, идите по долине, — он указал на север своим грязным пальцем, — недалеко, милорд. На телеге можно туда и обратно за одно утро обернуться.
Крестьянин молотил зерно, когда эллекены подъехали к деревне, и не заметил всадников, пока их тени не легли темным пятном на дверь амбара. Он уставился на них в немом изумлении, а потом упал на колени и пригладил рукой челку. Томас сказал, что они не причинят ему вреда, что он в безопасности, а потом, как уже сотню раз во время этого путешествия, спросил, знает ли он, где находится аббатство святого Жуньена. Наконец-то кто-то впервые это знал.
— Там монахи, милорд, — нервно произнес крестьянин, — стараясь быть полезным. Он скосил глаза влево, где, очевидно, жила его семья.
Его цеп — две деревянные дубинки, соединенные полоской кожи — был отброшен в сторону, на случай, если эти мрачные всадники примут его за оружие.
— Кто твой господин? — спросил Томас.
— Аббат, милорд, — ответил тот.
— Что там за монахи? — спросил Томас.
Вопрос озадачил крестьянина.
— Черные монахи, милорд? — предположил он.
— Бенедиктинцы?
— Ах да, бенедиктинцы. Думаю, да, — он улыбнулся, хотя совершенно очевидно не знал, кто такие бенедиктинцы.
— Здесь были какие-нибудь другие солдаты?
В этом ответе он был более уверен.
— Не так давно, милорд, какие-то приезжали в день Святой Перпетуи, я помню. Приехали, но не остались.
— А с тех пор никого?
— Нет, милорд.
Со дня Святой Перпетуи прошло полгода. Томас бросил крестьянину серебряную монету и развернул коня.
— Едем на север, — коротко бросил он и пришпорил лошадь в этом направлении.
Сгущались сумерки, и нужно было искать место для ночлега. На дне долины река делала поворот, и там стояли несколько темных хибар под дубами, но в северном конце долины, спрятавшись за клином лесистой местности, лежала деревня или маленький городок, чье присутствие выдавал дым кухонных очагов.
Аббатство должно было находиться там. Две вороны перелетели через реку, чернея на фоне темнеющего неба. Колокол призывал народ на вечернюю молитву.
— Там город? — к Томасу подъехал Раймер, воин графа Уорика.
— Не знаю, но обычно рядом с монастырем возникают деревни.
— Монастырь! — Раймер выглядел удивленным.
— Я направляюсь туда.
— Чтобы помолиться? — с легкостью предположил Раймер.
— Да, — ответил Томас.
Раймера смутил ответ, и он замолчал. Томас свернул в долину и теперь мог рассмотреть окаймленную ивами реку, а сразу за ней — большую деревню и башни монастыря.
Монастырь был на удивление велик и окружен высокой стеной, над ним возвышалась большая церковь.
— Мы можем остановиться в деревне, — сказал Раймер.
— Там должна быть таверна, — отозвался Томас.
— На это я и надеюсь.
— Мои люди тоже там остановятся. — Томас уставился на монастырь, его высокие стены темнели в сгущающихся сумерках. Стены выглядели грозно, как валы какого-нибудь замка. — Это то самое место? — спросил он сира Роланда, пришпорившего коня, чтобы догнать Томаса.
— Не знаю.
— Похоже больше на крепость, чем на монастырь.
Рыцарь-девственник нахмурился, глядя на далекие стены.
— Святому Жуньену приказали сберечь меч Святого Петра, так что, возможно, это и крепость.
— Даже если это монастырь Святого Жуньена. — Подъехав ближе, Томас увидел, что огромные монастырские ворота открыты. Он предполагал, что их не закроют, пока солнце полностью не скроется на западе. — Он похоронен там?
— Да, его земные останки там.
— Так что, возможно, там и Злоба.
— Может, нам стоит там ее и оставить?
— Я бы так и сделал, если бы не знал, что Бессьер ищет её, а если найдет, то использует, и не во славу Божию, а ради своей собственной.
— А ты?
— Я же говорил тебе, — резко сказал Томас, — я выкину ее. — Он повернулся в седле. — Люк! Гастар! Арнульдус! Со мной. Остальным остаться в деревне! И платить за снедь! Он брал с собой гасконцев, чтобы монахи не заподозрили их принадлежность к англичанам.
Робби, Кин и сир Роланд тоже примкнули к Томасу, затем и Женевьева с Бертийей настояли, чтобы идти с ним, хотя Хью оставили на попечении Сэма и остальных лучников.
— Почему бы не прихватить лучников? — спросила Женевьева.
— Всё, что я хочу, так это задать аббату пару вопросов. И не хочу напугать его. Мы заходим, спрашиваем и уходим.
— То же самое ты говорил в Монпелье, — съязвила Женевьева.
— Это просто монахи, — ответил Томас, — и только. Мы спрашиваем их и уезжаем.
— Со Злобой?
— Не знаю. Не уверен, что она вообще существует. — Он толкнул коня коленями, чтобы достичь ворот до того, как солнце скроется за горизонтом.
Он проскакал галопом через пастбище со стадом коз в сопровождении маленького мальчика и большой собаки, молчаливо наблюдавшими за проезжающими всадниками.
За пастбищем прекрасный каменный мост соединял берега реки. На противоположной стороне моста дорога раздваивалась. Левая вела в деревню, а правая — в монастырь.
Томас увидел, что монастырь был наполовину окружен рекой, запруженной, чтобы сделать подобие широкого рва. Может быть, монахи так разводили рыбу.
Он также заметил две фигуры в рясах, идущие к открытым воротам, и снова пришпорил коня. Два монаха увидели его и подождали.
— Ты здесь из-за паломников? — спросил один из них в качестве приветствия.
Томас открыл было рот, чтобы переспросить, что он имел в виду, но ему хватило ума просто кивнуть.
— Так и есть.
— Они прибыли час назад и будут рады защите, поскольку думают, что англичане неподалеку.
— Мы их не видели.
— Они все равно будут рады видеть тебя, — произнес монах. — Для паломничества время сейчас опасное.
— Время всегда опасное, — сказал Томас, и провел своих спутников под высоким арочным проемом. Когда стих колокольный звон, цоканье копыт отзывалось эхом от каменных стен.
— Где они? — крикнул Томас, обернувшись.
— В аббатстве! — прокричал монах в ответ.
— Нас кто-то ожидает? — спросила Женевьева.
— Ожидает, но не нас.
— Кто? — поспешно спросила она.
— Всего лишь паломники.
— Пошли кого-нибудь за лучниками.
Томас взглянул на трех гасконцев, Робби и сира Роланда.
— Думаю, группа паломников нам не помеха, — сухо ответил он.
Лошади столпились в небольшом пространстве между стенами и церковью аббатства. Томас откинулся в седле и инстинктивно проверил, что его меч легко выходит из ножен.
Он услышал, как монастырские ворота с грохотом захлопнулись, а затем с глухим стуком на свое место встала задвижка. Почти стемнело, и монастырские постройки чернели на фоне слегка освещенного неба, на котором загорались первые звезды.
На крюке между двумя каменными домами, в которых, возможно, спали, монахи, горел факел, а еще два ярко светили у главной лестницы.
Мощеная улица шла через все аббатство, а в дальнем его конце, где в высокой стене находились другие ворота, всё ещё открытые, Томас заметил группу оседланных лошадей и четырех вьючных пони, которых держали слуги.
Он спешился и повернул в сторону лестницы аббатства, где искрили и мерцали фекелы, к открытой двери, через которую доносилось пение монахов, низкие и прекрасные звуки, глубокие и ритмичные, как приливы и отливы морских волн.
Он медленно поднимался по ступеням, его взору постепенно представало внутреннее убранство здания, величие ярких свечей и фресок на каменных стенах, резных колонн и сияющих алтарей.
Так много свечей! И длинный неф, заполненный поющими коленопреклоненными монахами в черных сутанах с капюшонами, и теперь звук внезапно показался Томасу угрожающим, как будто нарастающий прилив вдруг превратился в высокую и опасную волну.
Он смог различить слова, когда вступил в освещенное свечами пространство, и узнал псалом.
— Quoniam propter te mortificamur tota die, — пели мужские голоса, вытягивая длинные слоги, — ‘aestimati sumus sicut oves occisionis.
— Что это такое? — прошептала Женевьева.
— «За Тебя умерщвляют нас всякий день, считают нас за овец, обреченных на заклание», — тихо перевел Томас.
— Мне это не нравится, — нервно сказала она.
— Мне только нужно поговорить с аббатом, — ободрил ее Томас. — Подождем, пока закончится служба.
Он взглянул на высокие хоры, где смог лишь разглядеть высокую стену с изображением Христа в Судный день. С одной стороны от него грешники падали в пламя ада, их ряды, к удивлению Томаса, состояли из священников в сутанах и монахах в рясах.
Чуть ближе, в нефе, находилось изображение Ионы и кита, которое потрясло Томаса, уж больно необычным оно было для такого далекого от моря монастыря, и напомнило о том, как отец рассказывал ему это притчу и как мальчишкой он спустился на галечный пляж в Хуктоне и всматривался вдаль в надежде увидеть кита, способного проглотить человека.
Напротив Ионы, наполовину в тени колонн, была еще одна фреска, и Томас понял, что она изображала Святого Жуньена. На ней был нарисован монах, преклонивший колена на кусочке свободной от снега земли и смотрящий вверх, на руку с мечом, протянутую к нему с небес.
— Вот оно! — произнес он зачарованно.
Монахи, стоящие в глубине нефа, услышали его и большинство обернулось, увидев Женевьеву и Бертийю.
— Женщины! — встревоженно прошипел один из монахов.
Второй поспешил в сторону Томаса.
— Пилигримы могут входит в церковь лишь между утренней молитвой и полуденной, — воскликнул он с негодованием, — но не сейчас! Уходите, все вы!
Робби, Кин, сир Роланд и три гасконца последовали за Томасом в церковь, и негодующий монах простер свои руки, как будто пытаясь выгнать их всех.
— У вас мечи! — запротестовал монах.
— Вы должны уйти! — еще несколько монахов обернулись, и пение было прервано недовольным ворчанием, а Томас вспомнил слова своего отца о том, что группа монахов может быть более пугающей, чем банда разбойников.
— Люди думают, что они лишь кастраты и слабаки, — сказал тогда отец Ральф, — но это не так, Богом клянусь! Они могут яростно драться!
Эти монахи были готовы сражаться, и там их насчитывалось по меньшей мере две сотни. Должно быть, они рассчитывали, что ни один воин не посмеет вытащить меч в монастыре, и ближайший к Томасу монах, по-видимому, верил в это, потому что пихнул Томаса в грудь своей мускулистой рукой как раз в тот момент, когда на высоком алтаре зазвонил колокол.
Он звонил яростно, звук был подкреплен ударами посохов по каменному полу.
— Пусть они останутся, — прорычал властный голос. — Я приказываю им остаться!
Последние слова песни унеслись вдаль и затихли. Монах по-прежнему держал руку на груди Томаса.
— Убери ее, — тихо произнес Томас. Монах враждебно посмотрел на него, и Томас схватил руку. Он отвел ее назад с силой, которую получил, оттягивая тетиву боевого лука.
Монах сопротивлялся, его глаза расширились от страха, когда он почувствовал силу лучника. Он попытался выдернуть руку, и Томас согнул ее сильнее, пока не почувствовал, как ломаются кости запястья.
— Я велел тебе убрать ее, — сказал он.
— Томас! — ахнула Женевьева.
Томас посмотрел на высокий алтарь и увидел стоящую там фигуру, крупного человека, закутанного в красное, высокого, тучного и повелевающего. Пилигримов привел сюда кардинал Бессьер. И он был не один. На краю нефа находились арбалетчики, и Томас услышал, как щелкает взведенная тетива. Там была по меньшей мере дюжина лучников, все в ливреях с зеленым конем на белом поле, а с ними и латники, а рядом с кардиналом, на верхних ступенях алтаря, стоял граф Лабруйяд.
— Ты была права, — тихо произнес Томас. — Мне следовало взять с собой лучников.
— Приведите их сюда! — приказал Бессьер. Кардинал улыбался, и это было неудивительно, ведь враги сами пришли прямо в его руки и теперь полагались на его милость, а у кардинала Бессьера, архиепископа Ливорно и папского легата при французском престоле, не было милости.
Отец Маршан, высокий и мрачный, стоял чуть позади кардинала, и Томас, протиснувшийся к нефу между монахами, расступившимися, чтобы позволить им пройти, различил еще больше латников в затененных углах.
— Добро пожаловать, — заявил кардинал, — Гийом д'Эвек.
— Томас Хуктон, — сказал Томас вызывающе.
— Бастард, — уточнил отец Маршан.
— И его еретическая шлюха жена! — добавил кардинал.
— И моя жена тоже, — пробормотал Лабруйяд.
— Две шлюхи! — произнес кардинал, ка будто развеселившись. — Держите их там! — прорычал он арбалетчикам, охранявшим Томаса. — Томас Хуктон, — продолжал он, — Бастард. Так зачем ты явился в это место для молитв?
— Мне дали задание, — сказал Томас.
— Задание! И какое же? — кардинал говорил с притворной добротой, как будто потакал маленькому ребёнку.
— Предотвратить попадание священной реликвии в злые руки.
Рот кардинала расплылся в полуулыбке.
— Какой реликвии, сын мой?
— Злобы.
— Ага! И в чьи же руки?
— В ваши, — сказал Томас.
— Вот видите, на что способен этот бесчестный Бастард! — теперь кардинал разговаривал со всеми присутствующими. — Он взял на себя смелость лишить святую матерь церковь одной из самых священных реликвий! Он уже отлучен от церкви!
Ему отказано в спасении, но он все равно осмелился прийти сюда и привести своих шлюх в это священное место, чтобы украсть то, чем Господь наградил своих верных слуг.
Он поднял руку и указал на Томаса.
— Ты отрицаешь то, что отлучен от церкви?
— Я себя только в одном признаю виновным, — сказал Томас.
Кардинал нахмурился.
— В чём именно?
— Что у тебя был брат, — ответил Томас. Лицо кардинала потемнело и вытянутый палец задрожал, а потом опустился. — У тебя был брат, — сказал Томас, — и он мертв.
— Что ты об этом знаешь? — спросил кардинал угрожающим тоном.
— Я знаю, что он был убит стрелой, выпущенной дьявольским отродьем, — ответил Томас. Он мог бы попросить, чтобы его оставили в живых, но знал, что ничего этим не добьется.
Его загнали в ловушку, окружили латниками и арбалетчиками со взведенным оружием, и всё, что ему оставалось — это бросить вызов.
— Я знаю, что его убили ясеневой стрелой на закате, — продолжал он, — стрелой, очищенной от коры женщиной, оснащенной стальным наконечником, выкованным беззвездной ночью, и оперенной перьями гуся, зарезанного белым волком. И я знаю, что та стрела была выпущена из лука, пролежавшего неделю в церкви.
— Колдовство, — прошептал кардинал.
— Все они должны умереть, ваше преосвященство, — в первый раз заговорил отец Маршан, — и не только шлюхи и отлученные от церкви, но и эти люди тоже! — он указал на Робби и сира Роланда. — Они нарушили свои клятвы!
— Клятвы человеку, пытающему женщин? — язвительно усмехнулся Томас. Он слышал, как стучат копыта лошадей по мостовой за дверью аббатства. Там раздавались гневные голоса.
Кардинал тоже услышал голоса и взглянул на дверь, но не заметил ничего угрожающего.
— Они должны умереть, — сказал он, переведя взгляд обратно на Томаса. — Их убьет Злоба, — он щелкнул пальцами.
Позади высокого алтаря столпилась дюжина монахов, но теперь они отошли в сторону, и Томас заметил там еще одного монаха. Это был старик, и его явно избивали, белая ряса была забрызгана кровью, капающей с разбитой губы и носа.
А за ним, в тени позади алтаря, находилась усыпальница. Она представляла собой резной и разукрашенный каменный гроб, покоящийся на двух каменных постаментах в нише апсиды .
Крышка гроба была отодвинута в сторону, и теперь знакомая фигура выступила из тени. Это был шотландец Скалли, вплетенные в длинные волосы кости звякнули, когда он подошел к склепу и протянул внутрь руку. Теперь кости появились и в его бороде, и они стучали по кирасе, которую он носил поверх кольчуги.
— Ты солгал мне, — сказал он Робби, — заставил меня драться за проклятых англичан, а твой дядя говорит, что ты должен умереть, что ты просто выпердыш, а не мужчина. Ты не достоин имени Дугласов. Ты просто собачье дерьмо, вот кто ты.
И он вытащил меч из гроба. Он был совершенно не похож на меч на фресках. Этот выглядел как фальшион, один из тех дешевых клинков, что могли служить и косой, и оружием.
У него было толстое изогнутое лезвие, расширяющееся к острию — оружие, предназначенное скорее для того чтобы грубо рубить, чем колоть. Сам клинок выглядел старым и был в запущенном состоянии — потемневший, покрытый пятнами и ржавчиной, но его вид все равно заставил Томаса упасть на колени.
Сам Христос смотрел на этот клинок, возможно, дотрагивался до него, и в ночь перед своим концом отказался от того, чтобы это оружие спасло ему жизнь. Это был меч рыбака.
— Убей их, — приказал кардинал.
— Нельзя проливать кровь, — запротестовал седобородый монах. Должно быть, это был аббат.
— Убейте их, — повторил кардинал, и арбалетчики подняли оружие. — Не с помощью стрел! — призвал Бессьер. — Пусть Злоба исполнит свой долг и послужит церкви, как и должна была служить. Пусть она сделает свою великолепную работу!
И тут лучник спустил тетиву, и вылетела стрела.

Глава двенадцатая

Стрела ударила Скалли прямо в кирасу. Она была оснащена шилом — стальным наконечником для пробивания доспехов.
Наконечники были длинными, тонкими, хорошо наточенными и без зазубрин, а начальный отрезок ясеневого древка заменен на более тяжелый дубовый.
Если какая-нибудь стрела и могла пройти сквозь сталь, то именно с тяжелым наконечником-шилом, в тонком острие которого сосредотачивался весь ее вес и сила, но сейчас этот наконечник смялся, как дешевое железо.
Лишь немногие кузнецы умели делать хорошую сталь, а некоторые обманывали, посылая железные наконечники вместо стальных, но хотя стрела и не смогла проткнуть кирасу Скалли, сила удара была достаточна для того, чтобы отбросить его на три шага назад, так что он приземлился и тяжело осел на ступенях алтаря.
Он подобрал попавшую в него стрелу, осмотрел погнутый наконечник и ухмыльнулся.
— Если кто-нибудь и свершит убийство в этой проклятой церкви, — донесся голос из глубины аббатства, — то это буду я. Что, черт возьми, здесь происходит?
Томас обернулся. Аббатство заполнили латники и лучники, все с одинаковой эмблемой — стоящий на задних лапах лев и золотые лилии на голубом поле.
Та же самая эмблема, что носил Бенджамин Раймер, ливрея графа Уорика, и этот громогласный голос и уверенность вновь прибывшего предполагали, что по нефу ступает граф собственной персоной.
Он был одет в дорогие и запачканные в грязи доспехи, звенящие при ходьбе, и сапоги с подбитыми сталью каблуками, которые оглушительно стучали по камням нефа.
Он не носил жиппон, так что на нем не было никакой эмблемы, хотя его статус обозначался короткой толстой золотой цепью, свисающей поверх голубого шелкового шарфа.
Он был несколькими годами старше Томаса, с тонкими чертами лица, небрит и с буйной каштановой шевелюрой, сплюснутой шлемом, который теперь находился в руках оруженосца.
Он бросил сердитый взгляд и обежал глазами аббатство. Казалось, все, что он увидел, вызывало презрение. Второй человек, чуть старше, с седыми волосами и короткой бородой в видавших виды доспехах, последовал за ним, и что-то в его грубом загорелом лице показалось Томасу знакомым.
Кардинал ударил посохом по ступеням алтаря.
— Кто ты такой? — потребовал он ответа.
Граф, если это был он, не обратил на него внимания.
— Кто кого, черт возьми, здесь убивает? — спросил он.
— Это дела церкви, — высокомерно заявил кардинал, — а ты должен уйти.
— Я уйду, когда буду готов, черт возьми, — отозвался вновь прибывший и быстро повернулся на шум в глубине аббатства.
— Если здесь будут какие-нибудь чертовы проблемы, я прикажу своим людям очистить проклятое место ото всех вас и весь монастырь тоже. Вы хотите провести ночь в чертовом поле? Ты кто такой?
Этот вопрос он задал Томасу, который, предполагая, что это граф, встал на одно колено.
— Сэр Томас Хуктон, сир, вассал графа Нортгемптона.
— Сэр Томас дрался при Креси, милорд, — тихо произнес седовласый воин, — один из людей Уилла Скита.
— Ты лучник? — спросил граф.
— Да, милорд.
— И посвящен в рыцари? — его голос звучал одновременно удивленно и неодобрительно.
— Да, милорд.
— Заслуженно посвящен в рыцари, милорд, — твердо произнес второй, и Томас вспомнил его. Это был сир Реджинальд Кобэм, прославленный воин.
— Мы вместе были у брода, сир Реджинальд, — сказал Томас.
— Бланштак! — произнес Кобэм, вспомнив название брода. — Боже ты мой, ну и битва там была! — он усмехнулся. — Вместе с тобой дрался священник, так ведь? Ублюдок рассекал французам головы топором.
— Отец Хобб, — сказал Томас.
— Вы закончили? — рявкнул граф.
— И близко нет, милорд, — радостно заявил Кобэм, — мы можем вспоминать еще несколько часов.
— Да чтоб вы провалились, — сказал граф, хотя и беззлобно. Может, он и был английским графом, но прекрасно знал, что лучше прислушиваться к советам людей вроде сира Реджинальда Кобэма.
Таких людей, назначенных королем советниками, посылали к крупным лордам. Человек мог быть рожден в богатстве, с титулом и привилегиями, но это не делало его солдатом, так что король должен был убедиться, что знать получает советы от тех немногих знающих.
Граф мог командовать, но если он был достаточно мудр, то отдавал приказы по решению сира Реджинальда. Граф Уорик был опытен, он сражался при Креси, но был и достаточно мудр, чтобы прислушиваться к советам.
Хотя в этот момент он выглядел слишком рассерженным, чтобы соблюдать благоразумие, и его гнев еще больше распалился, когда он увидел красное сердце на поношенном жиппоне Скалли.
— Это крест Дугласов? — спросил он угрожающе.
— Это священное сердце Христа, — ответил кардинал, прежде чем Скалли успел открыть рот. И дело было не в том, что Скалли не понял вопроса, заданного по-французски.
Шотландец встал на ноги и теперь так злобно смотрел на Уорика, что кардинал, подумав, что увешанный костями Скалли может начать драку, оттолкнул его к толпе монахов, стоящих у алтаря.
— Эти люди, — Бессьер махнул в сторону арбалетчиков и латников в ливреях Лабруйяда, — служат церкви. Мы выполняем миссию, порученную его святейшеством Папой, а вы, — он поднял угрожающий палец в сторону графа, — мешаете нам выпонять наш долг.
— Я ничему не мешаю, черт побери!
— Тогда покиньте это помещение и позвольте нам продолжить богослужение, — потребовал кардинал.
— Богослужение? — спросил граф, посмотрев на Томаса.
— Убийство, милорд.
— Справедливое наказание! — прогремел голос кардинала. Его дрожащий палец указал на Томаса. — Этот человек отлучен от церкви. Он ненавистен Господу и вызывает отвращение у людей, и он враг церкви!
Граф перевел взгляд на Томаса.
— Это правда? — спросил он я явным недовольством.
— Он так говорит, милорд.
— Еретик! — кардинал, учуяв свое преимущество, продолжал нажимать. — Он проклят! Как и эта шлюха, его жена, и та шлюха, прелюбодейка! — он указал на Бертийю.
Граф посмотрел на Бертийю, вид которой, по-видимому, поднял его настроение.
— Ты и этих женщин собираешься убить?
— Правосудие Господа справедливо, уверенно и милосердно, — заявил кардинал.
— Только не в моем присутствии, нет, — воинственно ответил граф. — Эти женщины находятся под твоей защитой? — спросил он Томаса.
— Да, милорд.
— Встань, — велел ему граф. Томас все еще стоял на коленях. — Ты англичанин?
— Да, милорд.
— Он грешник, — заявил кардинал, — и приговорен церковью. Он вне закона людского и подвластен только законам Божьим.
— Он англичанин, — подчеркнул граф, — как и я. А церковь не убивает! Она предает людей гражданским властям, а сейчас я здесь представляю эти власти! Я граф Уорик и не буду убивать англичанина ради церкви, пока мне не прикажет того архиепископ Кентерберийский.
— Но он отлучен от церкви!
Граф рассмеялся на это замечание.
— Два года назад, — сказал он, — ваши проклятые священники отлучили от церкви двух коров, гусеницу и жабу, все это в Уорике! Вы используете отлучение, как мать — березовый прут для воспитания ребенка. Вы его не получите, он мой, он англичанин.
— А теперь, — тихо добавил сир Реджинальд Кобэм по-английски, — нам пригодится каждый английский лучник, что сможем найти.
— Так почему вы здесь, — спросил граф кардинала и после обдуманно оскорбительной паузы добавил, — ваше преосвященство?
Лицо кардинала исказила злоба из-за того, что его лишили предвкушаемой мести, но он совладал с собой.
— Его святейшество Папа, — произнес он, — послал нас, чтобы молить вашего принца и короля Франции заключить мир.
Мы путешествуем под Божьей защитой и признаны посредниками вашим королем, принцем и церковью.
— Мир? — граф будто выплюнул это слово. — Вели узурпатору Иоанну передать французский трон законному владельцу, Эдуарду Английскому, тогда ты получишь свой мир.
— Его святейшество полагает, что уже достаточно убийств, — благочестиво заявил кардинал.
— А ты был готов добавить еще, — возразил граф. — Ты не достигнешь мира, убивая женщин в монастырской церкви, так что отправляйся! Ты найдешь принца там, — он указал на север. — Кто здесь аббат?
— Я, сир, — из тени апсиды выступил высокий лысый человек с длинной седой бородой.
— Мне нужно зерно, бобы, хлеб, вино, вяленая рыба, мне нужно всё, что смогли бы съесть и выпить люди и лошади.
— У нас очень мало запасов, — нервно произнес аббат.
— Тогда мы заберем то немногое, что у вас есть, — сказал граф, а потом опять взглянул на кардинала. — Вы еще здесь, ваше преосвященство, а я велел вам уйти. Так что отправляйтесь. Теперь монастырь в руках англичан.
— Вы не можете отдавать мне приказы, — заметил Бессьер.
— Я только что это сделал. И у меня больше лучников, больше мечей и больше людей, чем у вас. Так что уходите, пока я не вышел из себя и не вывел вас силой.
Кардинал поколебался, но потом решил, что благоразумие лучше неповиновения.
— Мы уйдем, — провозгласил он. Он сделал знак своим людям и спустился в неф. Томас сдвинулся с места, чтобы преградить путь Скалли, но шотландец исчез.
— Скалли, — сказал он. — Куда он делся?
Аббат махнул рукой в сторону арочного прохода за апсидой. Томас побежал в ту сторону, распахнул дверь, но снаружи не было ничего, кроме полоски залитых светом булыжников мостовой и внешней стены монастыря. Меч рыбака исчез.
Мерцающая луна скользила сквозь высокие облака и вместе с факелами давала достаточно света, чтобы увидеть, что двор позади церкви был пуст.
У Томаса зашевелились волосы на затылке от страха, что шотландец поджидал его, затаившись где-то в тени, и он вытащил меч. Длинный клинок со скрежетом вышел из ножен.
— Кем он был? — раздался голос, и Томас быстро повернулся, его сердце колотилось, и увидел, что этот вопрос задал окровавленный черный монах.
— Шотландцем, — объяснил Томас. Он вновь уставился в темноту. — Опасным шотландцем.
— У него Злоба, — уныло заметил монах.
Шум в кустах заставил Томаса повернуться, но это была просто кошка, спрыгнувшая с низко нависающих ветвей и побежавшая в сторону дальних строений.
— Кто ты? — спросил он монаха.
— Меня зовут брат Фердинанд, — ответил монах.
Томас рассмотрел его и увидел старика с кровоточащим обветренным лицом.
— Каким образом ты поранил нос и губу?
— Я отказался отвечать, где находится Злоба, — ответил монах.
— Так это они тебя ударили?
— Шотландец, по приказу кардинала. Потом аббат сказал им, где она спрятана.
— В гробнице?
— В гробнице, — подтвердил брат Фердинанд.
— Ты был в Мутуме, — обвиняюще произнес Томас.
— Лорд Мутуме был моим другом, — ответил монах, — он был добр ко мне.
— И лорд Мутуме был Планшаром, — сказал Томас, а семья Планшаров — еретики.
— Он не был еретиком, — с жаром заметил брат Фердинанд. — Может, он и был грешником, но кто из на не грешен? Он не был еретиком.
— Последний из Темных рыцарей? — спросил Томас.
— Говорят, один еще жив, — сказал монах и перекрестился.
— Жив, — подтвердил Томас, — и его имя Вексий.
— Вексийи были худшими из семи, — произнес брат Фердинанд. — Не знали ни жалости, ни сострадания и несли на себе проклятие Христа.
— Моего отца звали Вексий, — сказал Томас. — Он не пользовался этим именем, как и я, но я Вексий. Лорд Бог знает каких земель и граф чего-то там.
Брат Фердинанд нахмурился, взглянув на Томаса так, как будто тот был опасным зверем.
— Так кардинал прав? Ты еретик?
— Я не еретик, — яростно отозвался Томас, — просто человек, который перешел дорогу кардиналу Бессьеру, — он засунул меч обратно в ножны. Он только что услышал, как захлопнулись ворота и была задвинута щеколда, и понял, что кардинал и Скалли ушли. — Так расскажи мне о Злобе, — попросил он.
— Злоба — это меч Святого Петра, — сказал монах, — тот, что он использовал в Гефсиманских садах, чтобы защитить Господа нашего. Он отдал его Святому Жуньену, но Темные рыцари нашли меч и, когда их ересь выжгли с лица земли, и спрятали, чтобы их враги не могли его найти.
— Спрятали его здесь?
Брат Фердинанд покачал головой.
— Он был спрятан в могиле Планшара в Каркассоне. Сир Мутуме попросил меня найти его, чтобы он не достался англичанам.
— И ты принес его сюда?
— Сир был мертв, когда я вернулся из Каркассона, — объяснил монах, — и я не знал, куда еще его отнести. Я подумал, что безопаснее всего спрятать его здесь, — он пожал плечами. — Меч принадлежит этому месту.
— Он никогда не найдет здесь покой, — сказал Томас.
— Потому что больше не спрятан?
Томас кивнул.
— А ты хочешь именно этого? — с подозрением спросил брат Фердинанд. — Чтобы он нашел покой?
Томас бросил последний взгляд на монастырский двор и пошел обратно к аббатству.
— Я не Темный рыцарь, — сказал он. — Мои предки, может, и были катарами, но не я. Но я все равно исполняю их обязанности. Я должен убедиться, что их враги не смогут воспользоваться мечом.
— Как?
— Забрав его у ублюдка Скалли, конечно же, — объяснил Томас. Он вернулся в монастырскую церковь. Монахи ушли, а свечи догорали, но света осталось достаточно, чтобы рассмотреть полуоткрытый каменный гроб, стоящий на почетном месте у алтаря.
Там со скрещенными руками лежал Святой Жуньен, желто-коричневая кожа на его лице была плотно натянута на череп. Глазницы были пусты, а губы запали, обнажив пять желтых зубов.
Он был в рясе бенедиктинца, а в руках держал простой деревянный крест.
— Покойся с миром, — произнес над телом брат Фердинанд, дотронувшись до рук святого. — А как ты убедишься, что твои враги не смогут использовать Злобу? — спросил он Томаса.
— Сделав то, что хотел сделать ты, — ответил тот. — Я спрячу ее.
— Где?
— Там, где никто ее не найдет, конечно.
— Сир Томас, — позвал сир Реджинальд Кобэм из дальнего конца нефа, — ты идешь с нами!
Брат Фердинанд дотронулся до руки Томаса, задержав его.
— Ты обещаешь?
— Что тебе обещать?
— Что ты спрячешь ее?
— Клянусь Святым Жуньеном, — сказал Томас. Он повернулся и положил правую руку на лоб святого. Кожа под его пальцами была гладкая, как пергамент.
— Клянусь, что Злоба исчезнет навеки, — произнес он, — клянусь Святым Жуньеном, и пусть он попросит Бога обречь меня на вечные муки ада, если я нарушу это торжественное обещание.
Монах удовлетворенно кивнул.
— Тогда я помогу тебе.
— Молитвой?
Черный монах улыбнулся.
— Молитвой, — сказал он. — И если ты сдержишь клятву, моя задача выполнена. Я возвращусь в Мутуме. Это хорошее место, чтобы умереть, не хуже других, — от дотронулся до плеча Томаса. — Благословляю тебя.
— Сир Томас!
— Иду, сир Реджинальд!
Сир Реджинальд быстро повел Томаса вниз по ступеням аббатства на мощеную улицу, где стояли две повозки, нагруженные бобами, зерном, сыром и вяленой рыбой из монастырских запасов.
— Мы в арьергарде, — объяснил сир Реджинальд, — что ни черта не значит, потому что сейчас мы впереди армии принца. Но он на холме.
Он указал на север, где Томас различил очертания лесистого холма, чернеющего в бледном лунном свете.
— Французы где-то позади. Бог знает где, но недалеко.
— Мы будем с ними драться?
— Только Господь знает. Думаю, что принц предпочел бы подобраться поближе к Гаскони. У нас мало припасов. Если останемся здесь больше чем на пару дней, мы вытрясем из этой местности абсолютно все, но если продолжим двигаться на юг, французы могут нас обогнать. Они двигаются быстро.
Все это он произнес, шагая рядом с повозками, которые нагружали лучники.
— Но выбраться отсюда будет дьявольски трудной задачей. Они близко, а нам нужно перевезти повозки и вьючных лошадей через реку, чтобы ублюдки нас не атаковали. Посмотрим, что принесет утро. Это вино? Он задал вопрос лучнику, загружающему в телегу бочку.
— Да, сир Реджинальд!
— Сколько тут?
— Шесть бочек вроде этой.
— Держите свои загребущие ручонки подальше от них!
— Да, сир Реджинальд!
— Конечно, они не послушаются, — сказал сир Реджинальд Томасу, — но нам оно нужно для лошадей.
— Для лошадей?
— На холме нет воды, бедные животные мучаются от жажды. Вместо воды мы даем им вино. По утрам их шатает от похмелья, но мы деремся пешими, так что это не имеет значения, — внезапно он замолчал. — Боже, до чего же прелестная женщина.
Томас подумал, что он говорит о Бертийе, стоящей подле Женевьевы, но сир Реджинальд нахмурился. — Что случилось с ее глазом?
— Один из священников кардинала пытался ее ослепить.
— Боже ты мой! В церкви есть и такие злобные ублюдки. И его послали заключить мир?
— Думаю, Папа скорее предпочтет, чтобы принц сдался, — сказал Томас.
— Ха! Надеюсь, мы будем сражаться, — произнес он мрачно. — И думаю, что так и будет, думаю, они заставят нас сражаться, и думаю, что мы победим. Хочу посмотреть, как наши лучники кладут этих ублюдков.
И Томас вспомнил, как наконечник-шило ударил в кирасу Скалли. В Англии изготавливали сотни тысяч стрел, но были ли они сделаны хорошо? Он слишком часто видел, как они сминались. А сир Реджинальд считает, что будет битва.
А сталь в наконечниках была слабой.
Король не мог заснуть.
Он поужинал со старшим сыном, дофином, и с младшим, Филиппом, и они слушали менестрелей, поющих о древних битвах, полных славы, а король стал еще мрачнее, когда задумался о том, что ему предстоит.
Теперь, ожидая, пока он окажется один и у него будет время поразмышлять, он шел по обнесенному стенами фруктовому саду около прекрасного каменного дома, выделенного под его жилище.
Вокруг него по деревушке, названия которой он не знал, сияли в темноте костры его армии. Он слышал, как люди смеются или вскрикивают от радости, когда им выпадает хорошая карта или кости.
Он слышал, что Эдуард, принц Уэльский, был игроком, но во что принц играет сейчас? Сопутствует ли ему удача?
Король подошел к северной стене сада, где, встав на скамейку, мог различить красный отсвет костров англичан. Казалось, что они рассеяны по ночному небу, но ярчайшее сияние очерчивало высокий пологий холм.
Сколько там было человек? И были ли они там вообще? Возможно, они зажгли костры, чтобы убедить его, что встали лагерем, а сами ушли на юг, унося с собой награбленное.
А если они остались, стоит ли ему с ними драться? Это решение нужно было принять, а он не знал, что делать. Некоторые из лордов советовали ему избегать битвы, говоря, что английские лучники слишком смертоносны, а их латники слишком беспощадны, но другие были уверены, что этого принца-игрока можно легко победить.
Он что-то пробурчал себе под нос. Хотелось бы ему быть снова в Париже, где его будут развлекать музыканты и окружать танцоры, а вместо этого он был Бог знает где в своей собственной стране и не знал, что делать.
Он сел на скамью.
— Вина, ваше величество? — произнес из тени слуга.
— Спасибо, Люк, не нужно.
— Здесь лорд Дуглас, сир. Он желает поговорить с вами.
Король устало кивнул.
— Принеси фонарь, Люк.
— Вы поговорите с ним, сир?
— Поговорю, — ответил король, гадая, скажет ли шотландец что-нибудь новое. Он полагал, что нет. Дуглас будет побуждать его атаковать. Драться прямо сейчас.
Убить ублюдков. Атаковать. Перерезать их. Шотландец говорит одно и то же неделями. Он просто хочет битву. Хочет убивать англичан, и король поддерживал это желание, но его также преследовал страх неудачи.
И теперь Дуглас опять будет разглагольствовать об этом, и король Иоанн вздохнул. Дуглас его пугал, и хотя тот всегда был почтителен, король подозревал, что шотландец его презирает. Но у Дугласа нет такой ответственности.
Он был просто уверенным в себе животным, бойцом, человеком, рожденным для крови и стали битв, а королю Иоанну нужно было заботиться о целой стране, и он не мог проиграть битву с англичанами.
Ему стоило больших усилий собрать армию, казна была пуста, а если король потерпит поражение, то Бог знает, в какой хаос погрузится бедная Франция. А бедную Францию уже разграбили.
Английские армии прокатывались по стране, сжигая, грабя, разрушая, убивая. А эта армия, армия принца, была в ловушке. Или почти в ловушке.
И был шанс ее уничтожить, разбить вражескую гордыню, подарить Франции великую победу, и король Иоанн позволил себе представить, как он въезжает в Париж с принцем Уэльским в качестве пленника.
Он воображал крики радости, цветы, которые бросают перед его конем, фонтаны с вином и благодарственный молебен в Нотр-Дам. Это была заманчивая мечта, чудесная мечта, но ее братом был ночной кошмар о возможном поражении.
— Ваше величество, — под грушами появился Дуглас с фонарем. Он опустился на одно колено и склонил голову. — Вы долго бодрствуете, сир.
— Как и ты, милорд, — произнес король, — и пожалуйста, милорд, встань.
Король Иоанн носил голубую бархатную мантию с золотой каймой, вышитую золотыми лилиями и с пышным воротником из серебристого меха.
Он предпочел бы что-нибудь более воинственное, поскольку Дуглас производил сильное впечатление в своей кольчуге и коже, весь в шрамах от прежних битв.
На нем был короткий жиппон с выцветшим красным сердцем, семейной эмблемой, и широкая перевязь, с которой свисал чудовищно тяжелый клинок. В руках он держал стрелу.
— Вина, милорд, — предложил король.
— Я предпочитаю эль, ваше величество.
— Люк! У нас есть эль?
— Да, ваше величество, — отозвался из дома Люк.
— Принеси эля лорду Дугласу, — велел король, а потом сделал над собой усилие, чтобы улыбнуться шотландцу. — Подозреваю, милорд, что вы пришли, чтобы вдохновить меня атаковать?
— Я верю, что вы это сделаете, милорд, — сказал Дуглас. — Если ублюдки стоят на том холме, у нас есть редкий шанс их сокрушить.
— Хотя кажется, — мягко отозвался король, — что ублюдки на вершине холма, а мы нет. Видимо, это не слишком удачно?
— Северный и восточный склон можно легко преодолеть, — пренебрежительно указал Дуглас, — пологие, спокойные и легкие склоны, сир. В Шотландии мы даже и холмом то такое не назовем. Просто прогулка. Хромая корова могла бы забраться наверх, не сбив дыхание.
— Это ободряет, — сказал король. Он замолчал, когда слуга принес большой кожаный кувшин с элем, который шотландец залпом опустошил.
Звук, который он при этом издал, был ужасен, как и вид эля, стекающего из уголков его рта и впитывающегося в бороду. Животное, подумал король Иоанн, животное с края земли.
— Ты испытывал сильную жажду, милорд, — сказал он.
— Как и англичане, сир, — ответил Дуглас и наугад бросил кувшин обратно Люку.
Король беззвучно вздохнул. У этого человека и правда нет никаких манер?
— Я разговаривал с фермером, — продолжал Дуглас, — и он сказал, что на холме нет чертовой воды.
— Но его огибает река, я полагаю?
— И как им принести наверх достаточно воды для тысяч людей и их лошадей? Они приносят понемногу, сир, но этого недостаточно.
— Тогда, возможно, нам следует дать им умереть от жажды? — предложил король.
— Раньше они прорвутся на юг, сир.
— Значит, ты хочешь атаковать, — устало произнес Иоанн.
— Я хочу, чтобы вы взглянули на это, сир, — сказал Дуглас, протянув королю стрелу.
— Английская стрела, — сказал Иоанн.
— Один мой человек в последние недели помогал кардиналу Бессьеру. Не уверен, что он человек, сир, скорее, животное, и он дерется как бешеный дьявол.
Боже милостивый, он даже меня пугает, так что лишь Богу известно, что он делает с врагами. Сегодня вечером, сир, английский лучник выпустил эту стрелу в мое животное. Она ударила его прямо по кирасе.
Ублюдок выстрелил не более чем с тридцати или сорока шагов, а это создание все еще живо. Он не просто жив, сейчас это животное делает ребенка какой-то девице в деревне.
Если человека подстрелили английской стрелой с сорока шагов, а он выжил и через пару часов уже кувыркается с девицей, то это послание всем нам.
Король потрогал наконечник стрелы пальцем. Когда-то его длина составляла четыре дюйма, он была гладким и острым, а теперь согнутым и сплющенным. Значит, стрела не пробила кирасу.
— У нас есть поговорка, милорд, — сказал король, — что одна ласточка весны не делает.
— У нас есть такая же, сир. Но взгляните на это!
Категоричный тон шотландца раздражал короля, известного своей вспыльчивостью, но ему удалось совладать с гневом. Он провел пальцем по сплющенному наконечнику.
— Так ты пытаешься сказать, что он плох? — спросил он. — Всего у одной стрелы? Твоему животному просто повезло.
— Они делают стрелы тысячами, сир, — отозвался Дуглас. Теперь он понизил голос, и его тон был скорее серьезным, чем задиристым. — Каждое графство в Англии обязано делать много тысяч стрел.
Кто-то нарезает древесину, кто-то выстругивает древки, другие собирают гусиные перья, кто-то варит клей, а кузнецы куют наконечники. Сотни кузнецов в стране тысячами куют наконечники, и всё это — древки, перья и наконечники — собирают вместе и посылают в Лондон.
Я знаю только одно, сир, когда что-то производится сотнями тысяч, то это делается не так хорошо, как единственный предмет руками мастера. Вы едите с золотых тарелок, сир, как и должны, но ваши вассалы едят из простых глиняных.
Их тарелки производятся тысячами и легко ломаются. А стрелы сделать труднее, чем кувшины и тарелки! Кузнецу нужно рассчитать, сколько костей добавить в горн, а кто может быть уверен, что он вообще это сделает?
— Костей? — спросил король. Он был удивлен тем, что сказал Дуглас. Это так англичане делают свои стрелы? Но как еще?
Они используют сотни тысяч стрел во время одной битвы, так что приходится делать их в огромных количествах, и этот процесс, очевидно, нужно было организовать. Он попытался представить, как можно было бы устроить подобное во Франции, и вздохнул, потому что понял, что это невозможно.
— Кости? — переспросил он и перекрестился. — Звучит как колдовство.
— Если вы чувствуете запах железа в горне, сир, то вы и получите железо, но добавив кости, вы получите сталь.
— Я не знал.
— Говорят, что лучшая сталь получается из костей девственниц.
— Думаю, в этом есть смысл.
— А девственниц маловато, — сказал Дуглас, — но ваши оружейники, сир, заботятся о своей стали. Они делают добрые кирасы, шлемы и забрала. Такие, что могут остановить дешевую английскую стрелу.
Король кивнул. Ему пришлось признать, что в словах шотландца есть смысл.
— Так ты считаешь, что мы слишком напуганы английскими лучниками?
— Я считаю, сир, что если вы нападете на англичан верхом, они разнесут вас на куски. Даже дешевая стрела убивает лошадь. Но если вы будете драться пешими, мой господин, то стрелы будут отскакивать от хорошей стали. Они смогут проткнуть щит, но не доспехи. С таким же успехом они могут бросать в нас камнями.
Король уставился на стрелу. При Креси, как он знал, французы атаковали верхом, и лошадей убивали сотнями, а в последующем хаосе сотнями умирали и латники.
А англичане дрались пешими. Они всегда дрались пешими. Этим они были знамениты. Их победили в Шотландии, шотландцы сотнями насаживали их на свои пики, и это был последний раз, когда они сражались верхом. И король понял, что враги выучили урок. Ему тоже следует это сделать.
Французские рыцари полагали, что есть только один способ сражаться — верхом. Это был благородный способ, великолепный и наводящий ужас — воины, металл и кони, но здравый смысл подсказывал, что Дуглас прав.
Лошадей мог легко перебить ураган стрел. Он ощупал согнутый наконечник. Значит, драться пешими? Так же, как англичане? И тогда стрелы не смогут нанести урон?
— Я подумаю над тем, что ты сказал, милорд, — он протянул стрелу обратно шотландцу, — и спасибо за совет.
— Оставьте стрелу себе, сир, — отозвался Дуглас, — и завоюйте завтра великую победу.
Король резко покачал головой.
— Не завтра, нет! Завтра воскресенье. Установленное церковью перемирие. Кардиналы обещали поговорить с принцем и убедить его согласиться на наши требования, — он поглядел на север. — Если англичане еще там, конечно.
Лорд Дуглас воздержался от высмеивания идеи священного перемирия по воскресеньям. Насколько он знал, любой день подходил для того, чтобы резать англичан, но он чувствовал, что убедил короля в том, что враг уязвим, и не было смысла сейчас ему противоречить.
— Но когда вы завоюете эту великую победу, сир, — сказал он, — и заберете в Париж своих пленников, возьмите эту стрелу и храните ее в память о том, как англичане доверились оружию, которое не сработало, — он помедлил, а потом поклонился. — Доброй ночи, сир.
Король промолчал. Он снова и снова вертел стрелу с погнутым наконечником в своих руках.
И мечтал о том, как Париж встретит его криками радости.
На заре в лесу стоял туман. Все было серым. Дым от сотен костров делал туман еще более густым, и воины в кольчугах бродили по нему словно призраки. Одна из лошадей сорвалась с привязи и проскакала через дубовую рощу и вниз по склону в сторону далекой реки. Стук копыт постепенно затих в тумане. Лучники сохраняли тетивы сухими, держа их под шлемами или в кошелях. Воины точили серые клинки о камни.
Разговаривали мало. Двое слуг отгребали желуди подальше от привязанных лошадей.
— Странно, — сказал Кин, — можно кормить желудями пони, но не лошадей.
— Ненавижу желуди, — отозвался Томас.
— Ими могут отравиться лошади, но не пони. Мне никогда этого не понять.
— Они слишком горькие.
— Нужно замочить их в проточной воде, — объяснил Кин, — и когда вода станет чистой, они больше не будут горькими.
Под их ногами был толстый слой желудей. С ветвей дуба свисала омела, хотя когда Томас и Кин подошли к западному краю леса, большие дубы сменились каштанами, дикими грушами и можжевельником.
— Говорят, — сказал Томас, — что стрела, сделанная из омелы, не может пройти мимо цели.
— Как, Бога ради, можно сделать стрелу из омелы? Это же просто пучок веток.
— Это была бы короткая стрела.
Два волкодава нарезали круги впереди, нюхая землю.
— Они не проголодаются, — сказал Кин.
— Ты их кормишь?
— Они кормятся сами. Это же охотничьи собаки.
Они вышли из леса, пересекли узкую полоску луга, направившись туда, где холм резко спускался в долину реки. Сама река была скрыта туманом. Армейский обоз был где-то внизу, на дороге, что вела к броду.
Над туманом показались верхушки деревьев. К западу лежала другая долина, менее глубокая. В Дорсете, подумал Томас, ее назвали бы ложбиной. Ближайший склон был террасирован под виноградники, а дальний распахан до самой вершины, широкого плоского плато. Там не было никакого движения.
— Французы там? — спросил Кин, заметив, куда смотрит Томас.
— Кажется, никто точно не знает. Хотя они близко.
— Да?
— Слушай.
Они замолчали, и через некоторое время Томас услышал далекий звук горна. Он слышал его и чуть раньше и гадал, не почудилось ли ему.
Волкодавы навострили уши и посмотрели на север, и Томас из любопытства направился в ту сторону, откуда шел звук.
Англичане и их гасконские союзники расположились среди высоких деревьев на большом и высоком холме к северу от реки Миоссон.
Если им нужно сбежать от французов, то придется пересечь реку. Она не была широкой, но была глубока, и армии пришлось бы использовать мост у аббатства и брод, что лежал дальше к западу, и такой переход занял был определенное время и дал бы французам возможность атаковать, когда армия находится на полпути через реку. Так что, возможно, армия останется на месте. Никто не знал.
Хотя наверняка армия останется здесь на некоторое время, потому что знамена разместили на лугу, примыкавшему к высокому лесу на вершине пологого холма.
Знамена шли с юга на север, отмечая места, где должны были собираться латники. Далекий горн теперь трубил настойчивей, и его призыв вывел англичан и гасконцев из-за деревьев. Они гадали, не предвещает ли этот звук атаку.
Знамя графа Уорика со львом развевалось в самой южной части на вершине холма, и хотя именно там надлежало находиться Томасу, он продолжал двигаться на север. Ложбина простиралась слева.
Там, где холм встречался с рекой Миоссон, склоны долины были довольно крутыми, но по мере того, как они с Кином шли на север, склон становился более пологим, а ложе долины поднималось, и к тому времени, когда они достигли большого знамени с изображением перьев на гербе принца Уэльского, склон слева превратился в пологий и низкий, просто откос между вершиной этого холма и плоским холмом на западе, хотя на него будет трудно взобраться, если французы решат атаковать с того дальнего холма.
Пологий склон пересекали виноградники, лозы были привязаны ивовыми прутьями к рядам каштановых жердей.
Еще больше усложняла задачу самая густая живая изгородь, которую когда-либо видел Томас: простирающаяся поперек склона, шириной в десять-двенадцать футов и состоящая из непроходимых зарослей колючих кустов и молодой поросли деревьев.
В изгороди было два широких проема, в которых телеги оставили глубокие колеи, и теперь лучники собирались с обеих сторон этих проемов. Английские знамена находились в сорока или пятидесяти шагах позади отмеченных колеями проходов.
Кин наблюдал, как собирается английская армия. Ряд за рядом, воины в кольчугах и стали. С топорами и молотами, с цепами, дубинками, мечами и пиками.
— Они ждут, что начнется атака? — спросил он встревоженно.
— Не думаю, что кто-нибудь это знает, — ответил Томас, — но пока ничего не происходит.
Потом снова зазвучал горн, но гораздо ближе. Сидящие лучники встали и некоторые надели тетиву на луки. Они воткнули стрелы в дерн, чтобы их легко можно было выдернуть и выстрелить.
— Звук идет вон с того холма, — заявил Кин, всматриваясь в широкий плоский холм на западе.
Там никого не было. Два всадника в ливреях принца Уэльского прискакали из леса и, остановшись у одного из больших проемов в изгороди, смотрели на запад.
Теперь под английскими знаменами собралось полно латников, и Томас знал, что должен вернуться к южному краю строя, где вырисовывались очертания холма над долиной Миоссон, но как только он развернулся и пошел в том направлении, снова зазвучал горн.
Три медных ноты, каждая звучала долго, и когда затихла третья, на плоском холме появился всадник. Он находился в полумиле, возможно, больше, но Томас различил яркую тунику, а потом увидел, как человек поднял над головой толстый белый жезл и помахал им.
— Герольд, — сказал он.
Наступила тишина. Французский герольд просто сидел на лошади и смотрел на занятый англичанами холм, хотя мог видеть лишь малую часть армии принца, потому что та была скрыта за плотной живой изгородью из боярышника.
— Он просто будет там стоять? — спросил Кин.
— Ожидает английского герольда, — предположил Томас, но до того, как герольд принца смог воспользоваться возможностью встретиться со своим французским коллегой, вдалеке на горизонте показалась группа всадников.
Они были одеты в красное и черное и пришпорили коней вниз по пологому склону, туда, где начинались виноградники.
— Три кардинала! — воскликнул Томас.
Там было шесть латников в доспехах, но большинство всадников были служителями церкви: священники и монахи в черном, коричневом или белом, ведомые тремя кардиналами в ярко-красных рясах. Одним из них был Бессьер. Томас узнал его по тучности и пожалел, что не взял лошадь.
Всадники, все, кроме одного, остановились в низине, и лишь один кардинал продолжал двигаться вверх по склону. Он пробирался между виноградниками по узкой тропе под пристальными взглядами англичан и гасконцев, столпившихся у широких проемов в живой изгороди.
— Дорогу! Дорогу! — раздались голоса позади Томаса. Латники в ливреях короля пробивали себе путь через толпу, разделяя ее, чтобы дать дорогу принцу Уэльскому. Люди преклонили колени.
Принц, верхом на сером жеребце, в жиппоне со своим гербом поверх кольчуги и в шлеме, увенчанном короной, озадаченно нахмурился, когда кардинал приблизился.
— Сегодня воскресенье, не так ли? — громко спросил он.
— Да, сир.
— Может, он приехал, чтобы благословить нас, ребята!
Все засмеялись. Принц, не желая, чтобы приближающийся кардинал увидел слишком много из того, что находилось за изгородью, провел своего коня на несколько шагов вперед. Он ждал, положив правую руку на позолоченную рукоять меча.
— Кто-нибудь узнает его? — спросил он.
— Это Талейран, — пробормотал один из старших спутников принца.
— Талейран из Перигора? — казалось, принц удивился.
— Он самый, сир.
— Нам оказали честь, — саркастически произнес принц. — Встаньте! — приказал он людям позади. — Мы же не хотим, чтобы кардинал решил, что мы поклоняемся ему.
— Он бы этого хотел, — прорычал граф Уорик.
Кардинал натянул поводья своей кобылы. Сбруя была из красной кожи с серебряной отделкой, седло покрыто алой тканью с золотой бахромой, а луки окаймлены золотом.
Даже стремена были золотыми. Талейран из Перигора слыл самым богатым священником во Франции. Он был рожден в знатной семье и никогда не принимал близко к сердцу церковный обет смирения, хотя и уважительно низко склонился в седле, когда поравнялся с принцем.
— Ваше высочество, — произнес он.
— Ваше преосвященство, — отозвался принц.
Талейран посмотрел на лучников и латников, а потом перевел взгляд обратно, увидев высокого человека с узким лицом и надменным взглядом. Он наклонился вперед и похлопал лошадь по шее рукой в красной перчатке и с широким золотым перстнем со сверкающим рубином на пальце.
— Ваше высочество, — повторил он.
Принц пожал плечами, но ничего не ответил.
Кардинал Талейран посмотрел на небо в поисках вдохновения, а когда опустил взгляд на принца, в его глазах стояли слезы. Он простер свои руки.
— Молюсь за то, чтобы вы прислушались ко мне сир. Молю вас выслушать мои слова!
Он посмотрел туда, где сквозь тонкую завесу облаков жгло солнце, решил Томас, для того, чтобы его глаза наполнились слезами.
— Для проповеди неподходящее время, — отрезал принц. — Говори, что должен, и быстро.
Кардинал вздрогнув от такого тона принца, но потом вновь восстановил свой скорбный вид и, взглянув в глаза принцу, объявил, что битва будет грешной растратой человеческих жизней.
— Сотни должны умереть, сир, сотни умрут. Умрут вдалеке от своих домов и будут захоронены в неосвященной земле. Разве вы зашли так далеко, чтобы получить неглубокую могилу во Франции?
Вы в опасности, ваше высочество, в смертельной опасности! Мощь Франции совсем близко и превосходит вас числом! Они сокрушат вас, и я молю вас, молю, сир, позволить мне найти другое решение.
Зачем сражаться? Зачем умирать ради гордыни? Обещаю вам, сир, именем распятого Христа и милосердной Девы, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы ваши желания сбылись!
Я говорю от имени церкви, от имени его святейшества Папы, от имени самого Христа, которые не желают видеть, как здесь умирают люди. Давайте начнем переговоры, сир, давайте сядем и поразмышляем вместе.
Сегодня воскресенье, неподходящий день для резни, день для того, чтобы посланцы доброй воли поговорили. Во имя Христа! Молю вас об этом, сир.
Принц молчал. В рядах англичан прошел шепот, когда воины передавали слова кардинала. Принц поднял руку, призывая к тишине, а потом довольно долго просто молча смотрел на кардинала. Затем он пожал плечами.
— Вы говорите от имени Франции, ваше преосвященство?
— Нет, сир. Я говорю от имени церкви и его святейшества. Папа жаждет мира, во имя Христа, готов поклясться. Он просил меня предотвратить кровопролитие, покончить с этой бессмысленной войной и заключить мир.
— А наши враги будут в этот день сохранять перемирие?
— Кроль Иоанн обещал это, — сказал Талейран. — Он поклялся посвятить этот день церкви в полной молитвами надежде, что мы сможем выковать вечный мир.
Принц кивнул, а потом вновь на некоторое время замолчал. Высокие облака разбежались и открыли солнце, сияющее на бледном небе, обещая теплый день.
— Я буду поддерживать в этот день перемирие, — наконец заговорил принц, — и пошлю эмиссаров вести с тобой переговоры. Они могут поговорить там, — он указал туда, где у подножия холма ожидали оставшиеся служители церкви.
— Но перемирие только на этот день, — добавил принц.
— В таком случае я объявляю этот день установленным церковью перемирием, — величественно заявил Талейран. Возникла неловкая пауза, как будто он почувствовал, что должен добавить что-то еще, но затем просто кивнул принцу, развернул лошадь и пришпорил ее вниз по залитому солнцем холму.
А принц вздохнул с облегчением.

Глава тринадцатая

— Установленное церковью перемирие. — едко произнес сир Реджинальд Кобэм.
— Они ведь будут его придерживаться? — спросил Томас.
— О да, будут. Они бы предпочли, чтобы перемирие продлилось всю следующую неделю, — заявил сир Реджинальд, — ублюдкам бы это понравилось, — он пнул лошадь, направив ее вниз по склону, в сторону реки Миоссон.
Сентябрьское солнце выжгло остатки тумана, так что Томас смог рассмотреть реку, петляющую по долине. Она была небольшой, едва больше тридцати футов в самом широком месте, но когда он последовал за сиром Реджинальдом вниз по крутому склону, то заметил, что низина заболочена, а это предполагало, что река часто разливается.
— Они бы предпочли, чтобы мы остались здесь, — сказал сир Реджинальд, — истощив свои припасы. Тогда мы будем голодны, мучиться от жажды и уязвимы. Мы и сейчас такие. Есть нечего, воды на холме нет, и их намного больше.
— При Креси мы были в меньшинстве, — сказал Томас
— И это не значит, что так и надо, — отозвался сир Реджинальд.
Он вызвал Томаса коротким приказом: «Ты подойдешь. Возьми лошадь и приведи полдюжины лучников», — а потом повел его к южному краю английских рядов, где в легком бризе развевалось знамя графа Уорика.
Сир Реджинальд продолжал идти, ведя Томаса и его лучников вниз по холму, в сторону болотистой долины реки Миоссон. Английский обоз, куча телег и повозок, стоял под деревьями.
— Они могут перейти реку по мосту, — объяснил сир Реджинальд, махнув в сторону монастыря, скрытого за высокими деревьями, растущими в плодородной земле у реки, — но улицы деревни узки, так что можешь поставить свой последний пенни, что какой-нибудь чертов идиот сломает колесо на углу дома.
Будет быстрее, если они переправятся здесь через брод. Вот чем мы занимаемся. Посмотрим, можно ли пройти через брод, — сказал он.
— Потому что мы отступаем?
— Принц хотел бы. Он хотел бы переправиться через реку и пойти на юг как можно быстрее. Ему бы хотелось, чтобы мы расправили крылья и улетели в Бордо, — сир Реджинальд остановился у реки, в том месте, где она поворачивала, и посмотрел на шестерых лучников Томаса.
— Хорошо, ребята, просто стойте здесь. Если подойдет какой-нибудь ублюдок-француз, просто крикните. Не стреляйте. Просто крикните, но держите луки наготове.
Приподнятая дорога извивалась по болотистой местности. Она была мощеной, твердой и испещрена колеями, показывающими, что ей пользуются телеги. Потом дорога ныряла в брод, где обе лошади остановились, чтобы напиться.
Сир Реджинальд позволил своему коню утолить жажду, а потом направил его к середине реки.
— Поплещемся, — сказал он Томасу. Он дал лошадям почувствовать дно, в поисках вероломной ямы или трясины, где могла бы застрять повозка, но лошади повсюду твердо стояли на ногах.
— Сир! — крикнул Сэм, и сир Реджинальд развернулся в седле.
Люжина всадников наблюдала за ними из-за деревьев, на полпути вниз по склону западного холма. Они были в кольчугах и шлемах. Трое носили жиппоны, хотя они находились слишком далеко, чтобы Томас смог рассмотреть эмблему. У одного было небольшое знамя, его красный цвет выделялся на фоне зеленых и желтых деревьев.
— Поле Александра, — сказал сир Реджинальд, и когда Томас вопросительно на него посмотрел, указал на плоский западный холм.
— Так его называют местные — поле Александра, думаю, те ублюдки исследуют проклятый холм.
Французы, а это должны были быть они, раз находились на западном склоне, были далеко за пределами полета стрелы.
Томас гадал, заметили ли они лучников, оставшихся в тени ив, растущих рядом с бродом.
— Я не хотел приводить двадцать человек, — произнес сир Реджинальд, — потому что не хочу, чтобы ублюдки решили, что мы интересуемся бродом. И я уж точно не хочу, чтобы проклятые ублюдки увидели наши повозки.
Повозки стояли на северном берегу Миоссона, скрытые от взглядов с поля Александра деревьями и высоким склоном холма, где рос лес Нуайе, а принц формировал строй для битвы.
Сир Реджинальд нахмурился, наблюдая за французами, которые, в свою очередь, глазели на двух всадников в реке.
— Может, сейчас и перемирие, — продолжал сир Реджинальд, — но мы все равно вызываем у них искушение.
У французов и правда возникло большое искушение. Их задачей было разведать позицию англичан, и насколько они могли рассмотреть, два всадника находились очень далеко от остальных войск принца, так что они пришпорили лошадей, не атакуя, а просто медленно и осторожно приближаясь к реке.
— Хотят с нами поболтать, — язвительно заметил сир Реджинальд. — У тебя хорошие лучники?
— Как обычно.
— Ребята! Попрактикуйтесь немного. Прибейте несколько деревьев, хорошо? Не цельтесь в людей или лошадей, просто спугните ублюдков.
Французы разделились на две группы и теперь двигались вниз по холму быстрее, выбрав путь через густой лес, где седоки пригибались под низкими ветками. Сэм выпустил первую стрелу.
Оперение мелькнуло белым на фоне листвы, а потом скрылось в стволе дуба. За этой последовали еще пять стрел. Одна попала в ветку и упала, другие с силой вошли в кору, ближайшая — не дальше двух шагов от французского всадника.
Который резко остановил лошадь.
— Еще по выстрелу каждый! — приказал сир Реджинальд. — В нескольких шагах от них, ребята. Дайте им знать, что вы здесь и проголодались!
Луки снова выстрелили, стрелы с глухим звуком и ужасающей силой вонзились в деревья, и французы развернулись. Один радушно помахал рукой в сторону сира Реджинальда, который тоже помахал в ответ.
— Благодарю тебя, Господи, за лучников, — произнес он, наблюдая, как французы поднялись вверх по холму и скрылись из вида.
— Сэм, — позвал Томас, — собери стрелы, — он снабдил своих людей стрелами из обоза принца, но их всегда было недостаточно.
— Хочу, чтобы ты остался здесь, — велел сир Реджинальд. — На всю ночь. Я пошлю тебе остальных твоих людей. У тебя есть горнист?
— Нет.
— Я пришлю его. Оставайся здесь и протруби тревогу, если французы вернутся с большими силами. Но держи их подальше, если они вернутся. Если они увидят повозки близко к броду, то догадаются, чем мы занимаемся.
— Отступаем? — спросил Томас.
Сир Реджинальд пожал плечами.
— Не знаю, — он нахмурился и без всякого выражения взглянул на север, как будто пытаясь вычислить, как поступит враг. — Принц считает, что мы должны продолжать идти.
Он отдал приказ, что завтра утром, с самого раннего утра, мы переправимся через реку и пойдем на юг так быстро, как будто за нами гонится сам дьявол. Атака французов может, конечно, нас остановить, но думаю, они не будут атаковать с первыми лучами солнца.
Им нужно по крайней мере два часа, чтобы построить армию, и я хочу, чтобы повозки ушли до того, как они узнают, что мы здесь были, и тогда остальная армия сможет проскользнуть через реку и выиграть день пути.
Он направил лошадь обратно в сторону пересекающей болото дороги.
— Но кто знает, что предложат эти проклятые церковники? Если бы мы смогли соединиться с Ланкастером… — он позволил этой мысли унестись куда-то далеко.
— С Ланкастером?
— Идея заключалась в том, чтобы соединиться с графом Ланкастером и устроить набег на север Франции, но мы не смогли пересечь Луару. И с тех пор всё пошло наперекосяк, а теперь мы просто пытаемся добраться обратно до Гаскони, чтобы чертовы французы нас не перебили. Так что оставайся тут до рассвета!
Чтобы помочь армии ускользнуть.
Каптал де Буш взял на север двадцать латников. Они проскакали мимо воинов графа Солсбери, охранявших северный край холма.
Большинство людей графа расположились за северным краем защищавшей их живой изгороди, так что его лучники были заняты тем, что копали и маскировали ямы, чтобы лошади нападающих переломали себе ноги.
Один из лучников провел каптала и его людей мимо ям, и миновав ловушки, каптал оглянулся и увидел кардиналов и других церковнослужителей, пытающихся заключить мир.
Они вместе с французскими переговорщиками встретились с английскими эмиссарами на открытом пространстве, чуть ниже виноградника. Кто-то принес туда скамьи, и люди сидели и разговаривали, а герольды и латники ожидали в нескольких шагах в стороне. Там не было ни шатра, ни навеса.
Позади священников было воткнуто единственное знамя с изображением перекрещенных ключей Святого Петра, что означало присутствие папского легата.
— О чем они говорят? — спросил один из людей каптала.
— Пытаются нас задержать, — заявил каптал, — хотят держать нас здесь, Хотят, чтобы мы голодали.
— Я слышал, что их послал Папа. Может, они хотят мира?
— Папа срёт французским дерьмом, — отрезал каптал, — единственный мир, которого он желает, это увидеть нас в своем ночном горшке, — он отвернулся и повел своих гасконцев вниз по холму, что плавно спускался к северу.
Они пробирались по спутанному клубку лесов, виноградников, живых изгородей и холмов, и где-то в глубине этой местности находилась французская армия, но никто точно не знал, где она и какого размера. Ясно было только то, что она близко.
Каптал мог об этом судить по густому дыму от французских костров у северного горизонта, но принц попросил его попытаться точно определить, где расположен лагерь врага и сколько их там, так что он пришпорил коня вниз по склону, держась под защитой леса.
Ни он, ни его люди были не на своих огромных боевых конях, привычных к битвам, а сидели на скаковых лошадях, быстрых и легких, которые могли унести их от неприятностей.
Воины надели кольчуги, но не доспехи, и взяли шлемы и мечи, но не щиты. Они были гасконцами, то есть привыкли к постоянным войнам, противостоять набегам французов или устраивать собственные.
Ехали молча. Слева шла дорога для телег, но они избегали ее, держась в укрытии. Достигнув подножия холма, они замедлили ход, теперь они находились далеко за пределами дальности полета английских стрел, и если французы выставили часовых, то те могли скрываться где-то за деревьями.
Каптал сделал знак рассеяться, а потом дал сигнал двигаться вперед. Они ехали очень медленно, выискивая какое-либо движение в лесу впереди, которое могло бы выдать спрятавшегося арбалетчика.
Ничего не было видно. Они взбирались через густой лес, но по-прежнему не замечали никаких признаков врага. Каптал остановился. Не заманивают ли его в ловушку?
Он махнул рукой, дав знать своим людям, чтобы ждали там, где стоят, выпрыгнул из седла и в одиночку пошел пешком. Склон не был крутым, и он мог разглядеть, что вершина не так далеко.
Разве это не то место, где следует поставить часовых? Он двигался тихо и скрытно, наблюдая за летающими птицами, но несмотря на все эти предосторожности чувствовал, что он один. Некоторое время он изучал горизонт, потом поднялся на вершину, и внезапно его взору предстал вид далеко на северо-запад.
Он присел.
Главный лагерь французов лежал лишь в полумиле, шатры сгрудились возле деревни и поместья, но заинтересовали его люди, двигающиеся на запад.
Англичане не могли бы их разглядеть со своего холма, но каптал увидел, что французские войска уходят на юго-запад, ближе к реке.
Они были не в боевом порядке, скорее, в беспорядке, насколько он мог различить, но несомненно, двигались на запад. Ему показалось, что они направлялись к плоскому холму, к полю Александра.
Он не мог их сосчитать, их было слишком много, а между ними слишком большое расстояние. Восемьдесят семь знамен, вспомнил он.
Он сделал шаг назад, поднялся и направился к своей лошади. Сел в седло, развернулся и сделал знак своим людям снова следовать на юг. Теперь они ехали быстро, уверенные, что в поле видимости или слышимости нет ни одного врага, и каптал гадал, будут ли французы соблюдать перемирие.
Но две вещи он знал наверняка. Враг готовился атаковать, и атака начнется с запада.
Графы Уорик и Суффолк вернулись в шатер принца вечером. Они устало опустились в предложенные принцем кресла и выпили вина, которое принес слуга. Здесь собрались все советники принца, ожидая оглашения результатов долгих переговоров.
— Вот условия, сир, — без всякого выражения заговорил граф Уорик. — Мы должны возвратить все земли, крепости и города, захваченные за последние три года. Мы должны отдать всю добычу из нашего обоза.
Мы должны освободить всех пленников, здесь и в Англии, без каких-либо платежей или выкупа. И мы должны заплатить Франции возмещение в размере шестидесяти шести тысяч фунтов в качестве компенсации разрушений, причиненных за последние годы.
— Боже ты мой, — тихо произнес принц.
— В ответ, сир, — продолжал рассказ граф Оксфорд, — вашей армии будет позволено уйти в Гасконь, король Франции выдаст за вас замуж одну из своих дочерей и даст за ней графство Ангулем в качестве приданого.
— Его дочери красивые? — спросил принц.
— Да уж посимпатичней холма, покрытого трупами англичан, сир, — резко ответил граф Уорик. — И еще. Вы и вся Англия должны поклясться не поднимать оружие против Франции в течение семи лет.
Принц переводил взгляд с одного графа на другого, а потом посмотрел на каптала, сидящего у края шатра.
— Дай мне совет, — попросил он.
Граф Уорик вздрогнул, выпрямив ноги.
— Их гораздо больше, сир. Сир Реджинальд думает, что мы можем ускользнуть на заре, пересечь реку и находиться уже в пути, прежде чем враг заметит, но признаюсь, я скептически к этому отношусь. Ублюдки не такие дураки. Они наблюдают за нами.
— И они двигаются на юго-запад, сир, — вступил в разговор каптал. — Должно быть, думают, что мы попытаемся перебраться через Миоссон, а они хотят перекрыть путь к побегу.
— И они уверены в своих силах, сир, — добавил граф Оксфорд.
— Из-за численного преимущества?
— Потому что наши люди устали, голодны и мучаются от жажды, а врагов больше. А толстый кардинал сказал нечто странное. Он предупредил, что Господь послал Франции знак, что он на ее стороне. Я спросил его, что это значит, но жирный ублюдок просто принял самодовольный вид.
— Я думал, кардиналы говорят от имени Папы?
— Папа, — сухо произнес Уорик, — в тисках Франции.
— А если завтра мы будем драться? — спросил принц.
Все замолчали. Потом граф Уорик пожал плечами и руками изобразил весы. Вверх и вниз. Всё могло кончиться как угодно, давали понять его руки, но лицо выражало лишь пессимизм.
— У нас хорошая позиция, — сказал граф Солсбери, командовавший войсками на северной оконечности холма англичан, — но если строй прорвут? Мы сделали ямы и канавы, которые их остановят, но невозможно перерыть весь проклятый холм. И я полагаю, что у них по меньшей мере вдвое больше людей.
— И сегодня они хорошо пообедали, — добавил каптал, — а наши люди делают похлебку из желудей.
— Условия суровые, — произнес принц. На его ногу приземлился овод, которого он сердито прихлопнул.
— И они требуют заложников из числа знати, сир, чтобы быть уверенными, что условия будут соблюдаться, — сказал граф Оксфорд.
— Заложников из числа знати, — сухо повторил принц.
— Знать и рыцарей, сир, — продолжал граф, — в число которых, боюсь, входят все присутствующие в этом шатре, — он вытащил пергамент из кошеля на перевязи и протянул его принцу. — Вот неполный список, сир, но они, несомненно, добавят и другие имена.
Принц кивнул, и слуга взял список и опустился на одно колено, чтобы отдать его своему господину. Принц скривился, прочитав имена.
— Все наши лучшие рыцари?
— Включая ваше королевское высочество, — подтвердил Оксфорд.
— Вижу, — произнес принц. Он нахмурился, читая список. — Сир Роланд де Веррек? Уверен, что он не в нашей армии.
— Кажется, в нашей, сир.
— И Дуглас? Они сошли с ума?
— Сэр Роберт Дуглас тоже здесь, сир.
— Правда? Боже милостивый, что один из Дугласов делает среди нас? И кто такой, Бога ради, этот Томас Хуктон?
— Сэр Томас, сир, — впервые вступил в беседу сир Реджинальд. — Он был одним из людей Уилла Скита при Креси.
— Лучник?
— Сейчас он вассал Нортгемптона, сир. Полезный человек.
— С чего это, Бога ради, Билли посвящает в рыцари лучников? — раздраженно спросил принц. — И какого черта французы знают, что он здесь, а я нет?
Никто не ответил. Принц уронил пергамент на ковер, покрывающий дерн. Что бы подумал его отец? Как бы его отец поступил?
Но Эдуард Третий, монарх-воин, который вызывал самый большой страх по всей Европе, был в далекой Англии. Так что решать придется принцу. Конечно, у него были советники, а он обладал достаточной мудростью, чтобы к ним прислушиваться, но в конечном итоге решение принимал он.
Он встал, подошел к выходу из шатра и посмотрел куда-то мимо знамен и сквозь деревья, туда, где на западе тускнели последние лучи света.
— Условия суровые, — повторил он, — но поражение будет еще горше, — он обернулся и взглянул на графа Уорика. — Перебейте предложение, милорд. Дайте половину того, что они требуют.
— Едва ли это требование, сир, это предложение от кардиналов. Французы тоже должны принять эти условия.
— Конечно, они их примут, — сказал принц, — они же их и продиктовали! Даже половина из того, что они хотят, означает их победу! Они выигрывают всё!
— А если французы не согласятся на меньшее, сир? Что тогда?
Принц вздохнул.
— Лучше быть заложником в Париже, чем трупом в Пуатье, — заявил он, вздрогнув, когда снова подумал о требованиях французов. — Это капитуляция, так ведь?
— Нет, сир, — твердо сказал граф Уорик. — Это перемирие и соглашение, — он нахмурился, пытаясь найти какие-нибудь хорошие новости среди плохих. — Армии позволят уйти в Гасконь, сир. Они не требуют пленных.
— А заложники разве не пленные? — спросил граф Солсбери.
— Заложники не платят выкуп. С нами будут обращаться с почтением.
— Можешь хоть в бархат всё это завернуть, — грустно произнес принц, — и насквозь промочить духами, но это все равно капитуляция. Но он со своей армией был в ловушке. Назови это перемирием, соглашением или договором, он знал, что на самом деле это капитуляция. Но другого выбора не было. Либо капитуляция, либо смерть.
Потому что англичан переиграли.
Эллекены охраняли брод. Сир Роланд де Веррек и Робби Дуглас остались на холме с остальными латниками графа Уорика, но прочие люди Томаса устроили лагерь чуть к югу от реки.
Лучники выставили стражу на северном берегу, и Кин находился там со своими волкодавами.
— Если они почуют людей или лошадей, то завоют, — заявил он.
— Никаких костров, — приказал Томас. Они видели свет от костров англичан и гасконцев на холме, и еще большее свечение распространилось на горизонте с севера и запада, отмечая то место, где проводила ночь французская армия, но у Томаса костров не было.
Сир Реджинальд не хотел привлекать внимание врага к переправе через Миоссон, так что латники и лучники дрожали в холодной осенней ночи. Облака скрыли луну, хотя через разрывы в них показались яркие звезды. Заухала сова, и Томас перекрестился.
В какой-то момент где-то в этой темноте раздался топот копыт. Волкодавы поднялись и зарычали, но в этот момент тихий голос позвал:
— Сир Томас! Сир Томас!
— Я здесь.
— Боже ты мой, ну и темнотища, — сир Реджинальд появился из темноты и выскользнул из седла. — Молодец, не зажигаешь костров. Были какие-нибудь гости?
— Никого.
— Но мы полагаем, что они перемещают людей вон на тот холм, — он махнул в сторону темного силуэта поля Александра. — Проклятье, должно быть, они знают, что брод здесь, и поняли, что мы попытаемся сбежать. Разве что мы не сможем.
— Не сможем?
— Священники принесли условия. Мы должны заплатить проклятой Франции целое состояние, дать им заложников, вернуть все завоеванные земли и обещать вести себя как паиньки в следующие семь лет. Принц согласился.
— Иисусе, — тихо промолвил Томас.
— Сомневаюсь, что он что-нибудь сможет с этим поделать. А если французы согласятся с предложением церкви? Тогда завтра мы дадим им заложников и сбежим, поджав хвост, — произнес он с отвращением. — А ты будешь одним из заложников.
— Я!
— Твое имя в списке.
— Иисусе! — повторил Томас.
— Так почему французы хотят заполучить тебя?
— Меня хочет заполучить кардинал Бессьер, — сказал Томас. — Я убил его брата.
Сейчас было неподходящее время, чтобы говорить о Злобе, а убийство брата кардинала все вполне объясняло.
— Его брата?
— Стрелой. Ублюдок это заслужил.
— Он был священником?
— Боже, конечно нет, просто мошенником.
Сир Реджинальд хихикнул.
— Тогда мой тебе совет, сир Томас, если перемирие будет объявлено, уезжай отсюда.
— А как я это узнаю? — спросил Томас.
— Семь раз протрубит горн. Длинные ноты, все семь. Это будет означать, что вместо битвы предстоит унижение.
Томас задумался о последнем слове.
— Почему? — наконец спросил он.
Он почувствовал, что сир Реджинальд пожал плечами.
— Если мы будем драться, — сказал старый воин, — то, скорее всего, проиграем. Мы думаем, что у них, возможно, десять тысяч человек, то есть намного больше, чем у нас, мы истощены, у нас нет припасов, а у проклятых французов куча всего.
Значит, если мы будем сражаться, то обречем множество добрых англичан и гасконцев на смерть, а принц не желает иметь такое на своей совести. Он достойный человек. Возможно, слишком падок на женщин, но кто может винить в таком мужчину?
Томас улыбнулся.
— Я знал одну из его женщин.
— Правда? — сир Реджинальд выглядел удивленным. — Которую? Бог свидетель, их было предостаточно.
— Ее звали Жанет. Графиня Арморика.
— Ты знал ее? — он по-прежнему был удивлен.
— Я часто гадаю, какова была ее судьба.
— Она умерла, упокой Господь ее душу, — грустно отозвался сир Реджинальд, — и ее сын тоже. Чума.
— Боже мой, — сказал Томас и перекрестился.
— Откуда ты ее знал?
— Я помог ей, — туманно выразился Томас.
— Теперь я вспомнил! Ходили слухи, что она сбежала из Бретани с английским лучником. Это был ты?
— Это было очень давно, — уклончиво ответил Томас.
— Она была красавицей, — с тоской произнес сир Реджинальд. На мгновение он замолчал, а когда заговорил снова, его голос звучал резко. — Сегодня произойдет одно из двух, сир Томас.
Первое — ты услышишь семь протяжных гудков, и если у тебя есть благоразумие, то впрыгнешь в седло и поскачешь как дьявол, чтобы сбежать от кардинала. А второе? Французы решат, что выиграют больше, сражаясь с нами, и это значит, что они атакуют.
А если это произойдет, то я хочу, чтобы обоз переправился через реку. Проклятым французам обычно нужно несколько часов, чтобы подготовиться к битве, так что у нас есть шанс ускользнуть до того, как они об этом узнают. А чтобы сбежать, нам нужен брод. Ты получишь подмогу, если они соберутся драться, но мы с тобой прекрасно знаем, что во время битвы ничто не идет по плану.
— Мы удержим брод, — ответил Томас.
— И я попрошу отца Ричарда прийти сюда до зари, — сказал сир Реджинальд, направляясь обратно к лошади.
— Отца Ричарда?
Заскрипела кожа, когда сир Реджинальд забирался в седло.
— Это один из капелланов графа Уорика. Ты ведь хочешь прослушать мессу?
— Если будет битва, то да, — ответил Томас, а потом помог сиру Реджинальду со стременами. — А по-твоему, что произойдет утром?
Лошадь сира Реджинальда топталась на дороге. Седок находился в глубокой тени на фоне черного неба.
— По-моему, мы капитулируем, — сухо ответил сир Реджинальд. — Да поможет мне Бог, но именно так я считаю, — он развернул коня и направился к холму.
— Ты можешь разглядеть дорогу, сир Реджинальд? — спросил Томас.
— Лошадь может. Хоть у одного из нас должна быть толика здравого смысла, — он цокнул языком, и лошадь ускорила шаг.
Казалось, что ночь никогда не кончится. Стояла полная темнота, а с ней пришло чувство уныния, которое обычно возникает в такие ночи. У неглубокого брода шумела река.
— Тебе нужно попытаться поспать, — сказала Женевьева, удивив Томаса. Она перешла через брод, чтобы присоединиться к нему на северном берегу.
— Тебе тоже.
Я принесла тебе это.
Томас взял из ее рук лук и ощутил его знакомую тяжесть. Тисовый лук высотой с человеческий рост, прямой как стрела и утолщающийся к середине. Он ощутил, какая гладкая у него поверхность.
— Ты натерла его? — спросил Томас.
— Сэм дал мне остатки своего ланолина.
Томас провел рукой по луку. В центре, где покоилась стрела до того, как тетива посылала ее в смертоносный полет, он ощутил маленькую серебряную пластину. На ней было выгравировано странное животное, держащее кубок — эмблема обесчещенной семьи Вексий, его семьи. Накажет ли его Господь за то, что бросил Грааль в холодные морские воды?
— Должно быть, ты замерзла, — произнес он.
— Я подняла юбку, — ответила она, — а брод неглубок, — она села рядом и положила голову ему на плечо. Некоторое время оба молчали, просто устремив взор в темноту. — Так что же произойдет завтра? — спросила она.
— Уже сегодня, — уныло произнес Томас. — И это зависит от французов. Либо они примут предложение церкви, либо решат, что им лучше победить нас в битве. А если они примут предложение, мы поскачем на юг.
Он не сказал ей, что его имя в списке тех, кого заберут в качестве заложников.
— Убедись, что лошади оседланы. Кин тебе поможет. Они должны быть готовы до рассвета. И если услышишь семь звуков горна, значит, мы отправляемся. Поедем быстро.
Он почувствовал, что она кивнула.
— А если горн не протрубит? — спросила она.
— Тогда французы придут убивать нас.
— Сколько их?
Томас пожал плечами.
— Сир Реджинальд считает, что у них около десяти тысяч человек. Точно никто не знает. Может, больше, может, меньше. Много.
— А у нас?
— Две тысячи лучников и четыре тысячи латников.
Женевьева замолчала, и он предположил, что она размышляет о неравной численности армий.
— Бертийя молится, — произнесла она.
— Полагаю, многие сейчас молятся.
— Она стоит на коленях у креста, — сказала Женевьева.
— У креста?
— Позади дома, у перекрестка, есть распятие. Она говорит, что останется там на всю ночь и будет молиться, чтобы ее муж умер. Как думаешь, Господь прислушивается к молитвам вроде этой?
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что Бог от нас устал.
— Лабруйяд не будет драться в первых рядах, — сказал Томас. — Он сделает так, чтобы впереди были другие. А если дела пойдут плохо, то просто сдастся.
Он слишком богат, чтобы быть убитым, — он погладил ее лицо, ощутив кожаную повязку, закрывающую поврежденный глаз. Она ослепла на этот глаз, ставший молочно-белым. Томас сказал, что это ее не портит, и действительно в это верил, но она не верила. Он прижал ее к себе.
— Хотела бы я, чтобы ты был слишком богат, чтобы быть убитым, — произнесла она.
— Так и есть, — улыбнулся Томас. — Они могли бы назначить за меня целое состояние в качестве выкупа, но не станут.
— Кардинал?
— Он не прощает и не забывает. Хочет сжечь меня живьем.
Женевьева хотела сказать ему, чтобы был осторожен, но это была лишь пустая трата слов, как и молитвы Бертийи перед крестом у дороги.
— Что, по-твоему, произойдет? — спросила она вместо этого.
— Думаю, мы услышим, как горн протрубит семь раз, — ответил Томас.
А потом он поскачет на юг, как будто за ним гонятся все демоны ада.
Король Иоанн и два его сына встали на колени, чтобы получить гостию и приобщиться к телу Христову.
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, — нараспев произнес епископ Шалонский.
— И пусть Сен-Дени хранит тебя, оберегает и принесет победу, которую желает Господь.
— Аминь, — буркнул король.
Дофин принц Карл встал, подошел к окну и распахнул ставни.
— Еще темно, — произнес он.
— Это ненадолго, — сказал граф Дуглас. — Я слышу первых птиц.
— Позвольте мне вернуться к принцу, — заговорил кардинал Талейран из дальнего конца комнаты.
— С какой целью? — спросил король Иоанн, раздраженный тем, что кардинал не назвал его «сир» или «ваше величество».
— Чтобы предложить им перемирие, когда условия прояснились.
— Условия ясны, — ответил король, — и я не склонен их принимать.
— Вы предложили эти условия, сир, — с почтением указал Талейран.
— И они слишком легко их приняли. Что означает, что они напуганы. Что у них есть причины испугаться.
— Со всем уважением, сир, — вмешался маршал Арнуль д'Одрам. В свои пятьдесят он был умудрен в боях и опасался лучников вражеской армии.
— Каждый день, что они задерживаются на том холме, ослабляет их. Каждый день увеличивает их страх.
— Сейчас они испуганы и слабы, — сказал Жан де Клермон, второй маршал французской армии. — Они овцы на заклание, — он презрительно ухмыльнулся другому маршалу. — Ты просто их боишься.
— Если мы будем драться, — заявил д'Одрам, ты будешь смотреть в зад моей лошади.
— Хватит! — огрызнулся король Иоанн. Люди боялись его взрывного характера и замолчали. Король нахмурился, поглядев на слугу, несущего в руках кипу жиппонов. — Сколько?
— Семнадцать, сир.
— Отдай их воинам из ордена Звезды, — он повернулся и посмотрел в окно, на востоке пробивались первые бледные лучи света. Король уже надел голубой жиппон, декорированный золотыми лилиями, а те семнадцать, что нес слуга, были в точности такими же.
Если битва состоится, то пусть враг запутается в поисках короля, а воины ордена Звезды были в числе величайших воинов Франции.
Этот рыцарский орден учредил сам король Иоанн в качестве ответа английскому ордену Подвязки, и сегодня рыцари Звезды защитят своего монарха.
— Если англичане настолько глупы, чтобы согласиться провести еще несколько дней на холме, пусть будет так, — сказал он Талейрану.
— Так могу я продлить перемирие? — спросил кардинал.
— Посмотрим, что они скажут, — ответил король и сделал Талейрану знак удалиться. — Если они попросят дать им время, — сказал он оставшимся в комнате, — это будет означать, что они напуганы.
— Испуганных людей легко разбить, — заметил маршал Клермон.
— О, мы разобьем их, — отозвался король Иоанн, и его снова охватил прилив нервозности из-за решения, которое предстояло принять.
— Так мы будем драться, сир? — спросил лорд Дуглас. Он запутался, хочет ли король сражаться или продлить перемирие.
Все находящиеся в комнате не спали полночи, потому что оруженосцы одевали их в кожу, кольчуги и сталь, а теперь король снова заигрывал с идеей перемирия?
Король нахмурился, услышав вопрос. Он помедлил. Заерзал, почесал нос, а потом неохотно кивнул:
— Мы будем драться.
— Благодарение Господу, — пробормотал Клермон.
Лорд Дуглас упал на одно колено.
— Тогда с вашего разрешение, сир, я поскачу вместе с маршалом д'Одрамом.
— Ты? — удивился король. — Ты же сам сказал мне, что нужно сражаться пешими!
— Я действительно буду драться пешим, сир, и получу удовольствие, превратив ваших врагов в кровавое месиво, но сначала я поскачу с маршалом.
— Да будет так, — разрешил король Иоанн. Французы боялись вражеских лучников и собрали пять сотен рыцарей, чьи лошади были искусно покрыты доспехами, отяжелев от кольчуг, брони и толстой кожи.
Эти огромные боевые кони, защищенные от стрел, нападут на лучников на флангах англичан, а когда всадники рассеют лучников и изрубят своими топорами, мечами и пиками, остальная армия пойдет вперед пешей.
— Когда лучники будут мертвы, ты присоединишься к принцу Карлу, — велел король лорду Дугласу.
— Это честь для меня, сир, благодарю вас.
Дофин Карл в свои восемнадцать будет командовать первой группой французских латников. Их задача заключалась в том, чтобы подняться по пологому склону, сокрушить английских и гасконских рыцарей и перерезать их.
Брат короля, герцог Орлеанский, командовал второй линией атаки, а сам король со своим младшим сыном поведет войска арьергарда.
Три мощные колонны под командованием принцев и короля атакуют англичан в пешем строю, потому что если лошади не защищены доспехами, как воины, они слишком уязвимы для стрел.
— Прикажите укоротить пики, — велел король. Пешие воины не могли управиться с длинной пикой, так что их нужно было отрезать до приемлемой длины. — И займите свое место в строю, господа.
Французы были готовы. Знамена развевались. Король был одет в лучшую сталь, которую только могли изготовить в Милане. Чтобы одеть его в доспехи, понадобилось четыре часа, каждая их часть получила благословение епископа Шалона, перед тем как оруженосцы всё приладили, застегнули и завязали.
Его ноги были защищены набедренниками, наголенниками и округлыми наколенниками, а сапоги состояли из стальных пластин внахлест. На кожаной баске были прикреплены полосы стали, а над ней — кираса, нагрудник и наспинник были плотно скреплены поверх кольчуги.
Стальные щитки закрывали плечи и руки, а латные перчатки, как и сапоги, состояли из стальных пластин.
Шлем с торчащим забралом был увенчан золотой короной, а поверх доспехов накинут сюрко с французскими золотыми лилиями. Орифламма  была готова, французы были готовы. Этот день войдет в историю, день, когда Франция разобьет своих врагов.
Лорд Дуглас встал на колени, чтобы получить благословение епископа. Шотландец по-прежнему нервничал, боясь, что король изменит мнение, но не осмеливался задать вопрос, чтобы не сделать Иоанна еще более осторожным.
Чего не знал Дуглас, так это что король получил знак с небес. Ночью, когда вокруг короля суетились оруженосцы, измеряя и затягивая, к Иоанну пришел кардинал Бессьер.
Он упал на колени, кряхтя от таких усилий, и поднял глаза на короля.
— Ваше величество, — произнес он, протягивая ему обеими руками ржавый и выглядящий хилым клинок.
— Вы даете мне оружие крестьянина, ваше преосвященство? — спросил король, раздраженный тем, что кардинал прервал его приготовления.
— Или хотите, чтобы я накосил ячменя?
Меч грубой работы расширялся к острию и выглядел как гротескно удлиненная коса.
— Это меч Святого Петра, ваше величество, — сказал кардинал, — в ваши руки его привело само провидение Господне, чтобы увериться в вашей великой победе.
Король посмотрел на него сначала с изумлением, а потом с недоверием, но жар, с которым говорил Бессьер, убедил его. Он протянул руку и нервно дотронулся до Злобы, задержав палец на выщербленном клинке.
— Как вы можете быть уверены?
— Я уверен, ваше величество. Монахи из монастыря Святого Жуньена хранили его и доставили нам как знак от Господа.
— Он пропал на долгие годы, — благоговейно промолвил епископ Шалонский, а потом упал перед реликвией на колени и поцеловал выщербленный клинок.
— Так он настоящий? — спросил пораженный король.
— Настоящий, — ответил Бессьер, — и Господь послал его вам. Этот меч защищал нашего Спасителя, и человек, владеющий им, не может быть побежден.
— Значит, Господь и Сен-Дени будут довольны, — произнес король, взяв меч у кардинала и прикоснувшись к нему губами. Кардинал наблюдал за ним, пытаясь скрыть свою радость.
Меч принесет победу, а эта победа сделает короля Иоанна самым могущественный королем христианского мира, и когда Папа умрет, король Франции будет убеждать людей и отстаивать кандидатуру Бессьера на престол Святого Петра.
Король на мгновение закрыл глаза и поцеловал клинок во второй раз, перед тем как вернуть его обратно в руки кардинала.
— С разрешения вашего величества, — объявил кардинал, — я отдам этот священный клинок достойному воину, чтобы он мог сокрушить ваших врагов.
— Даю тебе свое разрешение, — ответил король. — Отдай его человеку, который сможет правильно им распорядиться.
Его голос стал твердым, потому что вид этого клинка вселил в него новую уверенность.
Он ожидал знака, какого-нибудь намека, что Господь дарует Франции победу, и теперь получил этот знак. Победа будет за ним. Об этом объявил Господь.
Но теперь, когда на горизонте занималась заря, король почувствовал, что его старые сомнения вернулись. Мудро ли сейчас сражаться? Английский принц принял унизительные условия, так, может, и Франции следует их принять? Хотя победа принесет гораздо больше богатства. А кроме денег победа принесет славу.
Король перекрестился и сказал себе, что Господь сегодня благоволит Франции. Он исповедовался в грехах и получил прощение, и ему был дан знак с небес. Сегодня, думал он, поражение при Креси будет отомщено.
— Что если кардинал устроит перемирие, сир? — прервал его мысли д'Одрам.
— Кардинал может хоть пёрднуть, мне плевать, — отрезал король Иоанн.
Потому что он сделал свой выбор. Англичан загнали в ловушку, и он их перебьет.
Он вышел из дома наружу, где все окрасилось серым в первом свете дня, и положил руку на плечо младшего сына, четырнадцатилетнего Филиппа.
— Сегодня, сынок, ты будешь сражаться рядом со мной, — сказал он. Как и отец, мальчик был закован в сталь с головы до пят. — И сегодня, мальчик мой, ты увидишь, как Господь и Сен-Дени покроют Францию славой.
Король поднял руки, чтобы оруженосец мог повязать вокруг его талии широкую перевязь. Другой оруженосец держал боевой топор с украшенной золотыми ободками рукоятью, а конюх вел прекрасного серого жеребца, на которого взобрался король.
Он будет драться пешим, как и остальные, но сейчас, когда заря обещала наступление еще одного солнечного дня, важно было, чтобы воины увидели своего короля.
Он поднял забрало, вытащил отполированный меч и высоко поднял его над своим шлемом с голубым плюмажем.
— Знамена вперед, — приказал он, — и разверните орифламму.
Потому что Франция собиралась сражаться.
Принц Уэльский, как и король Франции, провел большую часть ночи, надевая доспехи. Его воины провели ночь в строю, под своими знаменами. Они уже сутки стояли в боевом порядке и теперь, на заре, ворчали, потому что им хотелось есть, пить и отдохнуть в комфорте.
Они знали, что вчера битва вряд ли бы состоялась, это было воскресенье, а священнослужители объявили его церковным перемирием, но все равно ожидали в строю, на случай, если враг предательски нарушит перемирие. Но сегодня настал понедельник. В войсках расползлись слухи.
Во французской армии двенадцать тысяч человек, пятнадцать тысяч, двадцать. Принц капитулировал перед Францией или устроил перемирие, но несмотря на эти слухи, приказов ослабить бдительность не поступало.
Они ожидали в строю, все, кроме тех, что отправились обратно в лес, чтобы опорожниться. Они наблюдали за линией горизонта на севере и западе в поисках врага, но было темно и не заметно никакого движения.
Среди ожидающих людей ходили священники. Они читали мессу, предлагая воинам хлебные крошки и отпущение грехов. Кое-кто из воинов жевал комья земли. Из земли они вышли, в землю и уйдут, и поедание земли было старым суеверным ритуалом перед битвой.
Воины дотрагивались до своих талисманов, молились святым покровителям и отпускали шуточки, как обычно перед битвой.
— Держи забрало поднятым, Джон. Проклятые французы увидят твою рожу и разбегутся как зайцы.
Они смотрели, как тусклый свет разгорается все ярче и в мертвый мир возвращаются цвета. Они разговаривали о прежних битвах.
Пытались скрыть нервозность. Они часто отлучались, чтобы помочиться, в животе у них урчало. Они так хотели выпить вина или эля, их глотки пересохли.
Французов было двадцать четыре тысячи, тридцать тысяч, сорок тысяч! Они смотрели, как командиры верхом на лошадях встречаются в центре боевого строя.
— С ними то все в порядке, — ворчали воины. — Кто убьет проклятого принца или графа? Они просто заплатят чертов выкуп и отправятся обратно к своим шлюхам. Это мы — те проклятые Богом ублюдки, которые должны умереть.
Воины думали о женах, детях, шлюхах и матерях. Мальчишки подносили пучки стрел лучникам, стоявшим по бокам.
Принц наблюдал за холмом на западе и никого там не видел. Спят ли французы?
— Мы готовы? — спросил он сира Реджинальда Кобэма.
— Одно ваше слово, сир, и мы можем отправляться.
То, что хотел сделать принц, было одной из самых трудных вещей, которую мог предпринять командующий. Он хотел сбежать, находясь под боком у врага.
Он не получил никаких известий от кардиналов и сделал вывод, что французы будут атаковать, так что его войскам придется сдерживать их, пока обоз и авангард будут переходить через Миоссон и продвинутся дальше.
Если ему это удастся, если он сможет перевезти обоз через реку, а потом отступить, шаг за шагом, постоянно отражая атаки врага, то он сможет выиграть день пути, может, и два, но опасность, чудовищная опасность, заключалась в том, что французы могли загнать в ловушку половину армии на берегу и уничтожить ее, а потом догнать остальных и тоже их перерезать.
Принц должен был сражаться и отступать, отступать и сражаться, не подпуская врага врага близко, при сокращающемся числе воинов. При мысли об этом риске он перекрестился, а потом кивнул сиру Реджинальду Кобэму.
— Отправляйтесь, — велел он, — пусть обоз начнет движение! — решение было принято, игральные кости покатились. — А ты, милорд, обратился он к графу Уорику, — твои люди будут охранять место переправы?
— Да, сир.
— Да пребудет с вами Бог.
Граф и сир Реджинальд поскакали на юг, а принц, в великолепии королевских цветов восседающий на высоком вороном коне, медленно последовал за ними. Его красивое лицо обрамляла сталь.
Шлем был отделан золотом и увенчан тремя страусиными перьями. Через каждые несколько ярдов он останавливался и разговаривал с ожидающими воинами.
— Возможно, сегодня нам придется драться! И здесь мы сделаем то же, что сделали при Креси!
Господь на нашей стороне, Святой Георгий присматривает за нами! Оставайтесь в строю! Слышите? Никто не уйдет из строя! Даже если в рядах врага вы увидите голую шлюху, пусть там и остается! Если вы нарушите строй, то враг нас разобьет!
— Оставайтесь в строю! С нами Святой Георгий! — он снова и снова повторял эти слова. Оставайтесь в строю. Не покидайте строй. Подчиняйтесь командирам. Стойте рядом, щит к щиту. Пусть враг сам подойдет к нам. Не нарушайте строй!
— Сир! — из центра строя, где в широкой живой изгороди зиял большой проем, галопом прискакал гонец. — Едет кардинал!
— Встретьтесь с ним, узнайте, чего он хочет! — сказал принц и снова повернулся к воинам. — Оставайтесь в строю! Плечом к плечу с соседом! Не покидайте строй! Щит к щиту!
Граф Солсбери принес новости о том, что кардинал предлагает еще пять дней перемирия.
— Через пять дней мы умрем с голоду, — отозвался принц, — и он это знает.
Армии не хватало еды ни для людей, ни для лошадей, а присутствие врага означало, что фуражиры не смогут обыскать окрестности в поисках припасов.
— Он просто делает то, о чем его попросил французский король, — произнес принц, — так что велите ему вознести свои молитвы и оставить нас в покое. Теперь мы в руках Божьих.
Миссия церкви провалилась. Лучники надели тетивы на луки. Солнце почти поднялось над горизонтом, и небо наполнилось бледным светом.
— Оставайтесь в строю! Не покидайте строй! Слышите меня? Оставайтесь в строю!
У подножия холма, подле реки, там, где ещё держались ночные тени, первые повозки тронулись к броду.
Потому что армия пыталась сбежать.

Часть четвёртая
Битва

Глава четырнадцатая

Оси визжали, как свиньи, которых режут с наступлением зимы. Телеги, подводы и повозки, ни одна не похожа на другую, покачиваясь, двигались по неровной дороге, что вела вдоль северного берега реки.
Большинство было нагружено доверху, но невозможно было сказать чем, потому что груз закрывала грубая ткань.
— Добыча, — сказал Сэм неодобрительно.
— Интересно, сколько монастырей, замков и церквей пошло на то, чтобы нагрузить эту большую подводу, — произнес Томас, наблюдая, как первая повозка вкатилась в брод.
Ее тянули четыре крупные лошади, и к его облегчению, громоздкая повозка спокойно пересекла реку, вода едва достигала ее осей.
— Это не просто добыча, отобранная у богачей, — сказал Сэм, — они забирают всё! Косы, бороны, серпы и даже котелки. Я бы не возражал, если бы они обирали богачей, но они берут всё, что сделано из металла.
Всадник с эмблемой графа Уорика, золотым львом, пришпорил коня, проскакав вдоль телег и повод.
— Быстрее! — прокричал он.
— Матерь Божья! — с отвращением произнес Сэм, — несчастные ублюдки не могут передвигаться быстрее!
Возницам приходилось поворачивать свои телеги в сторону брода, для больших повозок место было крайне неудобным.
— Они сделают это медленно, но верно.
Рядом с повозками шагали многочисленные женщины и дети. Это был обоз, сопровождающий любую армию. Одной длинной поводой правила женщина.
Она восседала наверху, шляпа на ее голове с буйной каштановой шевелюрой выглядела как маленький птенчик в огромном гнезде. Рядом находились двое мальчуганов, один держал деревянный меч, а другой цеплялся за широкие юбки матери.
Ее повозка была нагружена добычей и украшена лентами всех цветов радуги. Она улыбнулась Томасу и Сэму.
— Он думает, что проклятые французишки придут за нами! — сказала она, кивнув головой в сторону всадника.
Она взмахнула хлыстом над одной из ведущих лошадей, и повозка въехала в брод.
— Вперед, вперед! — прикрикнула она. — Смотрите не отстаньте, ребятки, — весело бросила она лучникам Томаса, а потом дернула поводья, так что четыре лошади почувствовали их на своей шее и потянули повозку на дальний берег.
Некоторые женщины с детьми ехали в пустых повозках, предназначенных для провизии и фуража, все это было съедено, а другие телеги везли лишь пустые бочки, в которых кожаные пластины раньше удерживали стрелы, чтобы их перья не сломались.
Таких повозок было множество, и эти бочки напомнили Томасу о побеге из Монпелье.
— Продолжайте двигаться! — прокричал всадник. Он нервно посмотрел через плечо, вглядываясь в северном направлении, на поднимающуюся вверх долину, что лежала между удерживаемым англичанами холмом и полем Александра.
Томас посмотрел в том направлении и увидел, как перемещаются знамена на английском холме. Они двигались в его сторону, просто разноцветное мерцание на вершине. То были люди графа Уорика, отправляющиеся на охрану реки.
Значит, отступление началось. Горн не прозвучал, никаких семи протяжных нот, возвещающих о перемирии. Вместо этого будет переправа через реку, и, как предположил Томас, длинный день, во время которого нужно удерживать французов и не дать им помешать переправе.
— Не тяните время, черт возьми! — прокричал всадник. Его раздражение вызвала тяжело нагруженная телега, остановившаяся там, где дорога поворачивала, поэтому он подъехал к двум тягловым лошадям и хлопнул одну из них по крупу мечом плашмя.
Лошадь запаниковала, попыталась встать на дыбы, но ей помешала сбруя. Она повернула направо, потянув за собой и вторую лошадь, и обе пустились вскачь, возница натянул поводья, но телега подпрыгнула на дороге, лошади попытались свернуть в сторону от реки, и повозка медленно опрокинулась на обочине.
Лошади заржали. Это была катастрофа, потому что вся повозка завалилась набок, перегородив брод. Награбленные котелки со звоном рассыпались по болоту.
— Иисусе! — запаниковал всадник, который и был причиной всех этих бед.
Лишь две дюжины повозок успели переправиться через Миоссон, и по меньшей мере в два раза больше телег теперь сгрудились не на том берегу.
— Иисусе! — отозвался Сэм. Не потому что перевернулась телега, а потому что в поле зрения появилось больше знамен. Только эти знамена находились не на холме.
Они были в лесистой долине между холмами, все еще погруженной в тень, поскольку лучи солнца пока не коснулись ее, под деревьями развевались флаги, а под флагами находились всадники. Много всадников.
Направляющихся к реке.
Маршал д'Одрам и лорд Дуглас вели свою тяжелую кавалерию, чьей задачей было сокрушить лучников на левом фланге английской армии.
Их было триста двадцать человек, все известные и опытные воины, которые могли себе позволить расходы на доспехи для лошадей, способные выдержать удары английских стрел.
Морды коней защищали шафроны — металлические латы с прорезями для глаз, а грудь закрывали кожаные доспехи, кольчуги и даже сталь. Эти доспехи замедляли ход лошадей, зато делали их почти неуязвимыми.
Д'Одрам и Дуглас рассчитывали пересечь долину и атаковать, поднявшись по пологому холму в сторону леса Нуайе, а потом обогнуть край защищающей врага изгороди и ударить по его войскам.
Они повели своих отяжелевших лошадей через долину и вверх по склону, веря, что доспехи защитят животных.
Обогнув изгородь, они собирались пришпорить коней, пустив их галопом, и врезаться в группу английских лучников, которых ожидали там обнаружить.
Может, тысячу лучников? И огромные боевые кони внесут их вглубь этой обратившейся в панику массы, падающей под ударами мечей и топоров.
Уничтожить лучников, заставить их сбежать с поля боя, а потом всадники вернутся обратно в ряды французов, спешатся, снимут шпоры и присоединятся к основной атаке, которая в пешем строю вонзится в центр английской армии.
Таков был замысел битвы, использовать тяжелую кавалерию, чтобы сокрушить английских лучников, а потом перерезать латников, но когда д'Одрам и лорд Дуглас вели своих людей по бровке западного холма, они увидели верхушки английских знамен за изгородью, и эти знамена двигались на юг.
— Что делают эти ублюдки? — спросил д'Одрам, не обращаясь ни к кому конкретно.
— Сбегают, — тем не менее ответил Дуглас.
Горизонт на востоке был залит лучами восходящего солнца, а лес темнел на фоне этого яркого света, но перед деревьями можно было различить знамена.
Там была дюжина флагов, и все двигались на юг, и д'Одрам посмотрел в ту сторону и заметил проблеск водной глади в глубине долины.
— Ублюдки переправляются через реку! — воскликнул он.
— Они убегают, — повторил Дуглас.
Маршал д'Одрам колебался. Ему было пятьдесят, и почти всю свою сознательную жизнь он был солдатом. Он дрался в Шотландии, где научился убивать англичан, а потом в Бретани, Нормандии и Кале.
Он знал, какова война, и колебался не потому, что его страшило происходящее, а потому что знал, что план битвы может измениться.
Если они атакуют дальний холм, нацеливаясь в то место, где, как они предполагали, находится левый фланг англичан, то обнаружат там латников, а не лучников, а его рыцари получили приказ уничтожить ненавистных лучников врага. Так где же лучники?
— Там внизу брод, — произнес один из воинов, указывая на поблескивающую реку.
— Ты в этом уверен?
— Я вырос не дальше, чем в трех милях отсюда, сир.
— Поскачем к броду, — решил д'Одрам. Он развернул коня, накрытого попоной с широкими бело-голубыми диагональными полосами, цветами его герба.
В руке он держал щит той же яркой расцветки, а на шлеме с забралом были прикреплены одно белое и одно голубое перо.
— Сюда! — призвал он и повел всадников на юг.
И это оказалось проще, чем пересекать долину. Теперь, вместо того, чтобы заставлять отяжелевших от доспехов лошадей подниматься по длинному склону удерживаемого англичанами холма, они поскакали вниз.
Они перешли на рысь. Звенели и бряцали лошадиные доспехи, копыта с глухим звуком стучали о сухой дерн. У некоторых воинов в руках были пики, но большинство взяли мечи.
Они скакали по открытому пространству луга, но впереди, там, где ложбина сливалась с более широкой долиной реки Миоссон, росли деревья, и за ними д'Одрам ожидал обнаружить лучников, охраняющих брод.
Лорд Дуглас находился справа вместе с дюжиной шотландцев.
— Опустите забрала, когда увидите стрелу, — напомнил он им, и наслаждайтесь резней!
Он насладится. Любимым развлечением клана Дугласов было резать англичан, и Дуглас почувствовал прилив свирепой радости в предчувствии битвы. Он смертельно боялся, что вмешательство церковников поможет английской армии избежать сражения, но переговоры провалились, и он был свободен нести разрушения.
— И помните! Увидите моего проклятого племянника, оставьте его в живых! — он сомневался, что найдет Робби в хаосе битвы, но все же хотел захватить мальчишку живым. Захватить живым и заставить страдать. — Хочу, чтобы этот мелкий ублюдок остался в живых и наплакался! Запомните это!
— Я заставлю его рыдать, — ответил Скалли, — рыдать, как младенца!
Лошади поравнялись с деревьями, и всадники замедлили бег, пригибаясь под тяжелыми ветвями. До сих пор ни одной стрелы. До сих пор ни одного врага.
Молю Господа, чтобы д'Одрам оказался прав, подумал Дуглас. Может, они скачут в пустоту? Действительно ли англичане отступали? Или всадники гонятся за миражом?
Звук от лошадиных копыт изменился, и он понял, что они скачут по болоту. Вместо дубов там росли ивы и ольха, вместо листового перегноя торчали кочки с травой и зеленой жижей между ними.
Копыта лошадей увязали в трясине, но они все же продвигались вперед, а потом он увидел реку, блеск серебра среди темной зелени, заметил и людей, людей и повозки, и там были лучники!
Маршал д'Одрам тоже их увидел, увидел и перевернутую повозку, и что среди англичан царил хаос, и как мелькнула в небе стрела. Он не заметил, откуда она прилетела, но она говорила, что он принял правильное решение и что он нашел лучников. Он со стуком опустил забрало, так что все вокруг потемнело, вонзил в коня шпоры и бросился в атаку.
Лучники графа Уорика еще спускались с холма. Атаку всадников пришлось отражать людям Томаса, и поскольку лучники были опытны и умелы, они выбрали стрелы для лошадей.
Стрелы специально предназначались для убийста лошадей, потому что животные были уязвимы, и каждый лучник знал, что для победы над конными рыцарями нужно целиться в лошадей.
Именно так была выиграна битва при Креси, так что они инстинктивно выбрали стрелы для лошадей с треугольными зазубренными наконечниками, обе стороны которого были остры, как бритва, чтобы разрывать плоть и сосуды и застревать в мышцах.
Они оттянули тетиву за ухо, выбрали цели и выстрелили.
Боевой лук был выше человеческого роста. Он был вырезан из растущего в солнечных средиземноморских землях тиса, из той части его ствола, где темная сердцевина встречалась с золотистой заболонью, и темная сердцевина тиса была жесткой и негибкой, а внешняя заболонь пружинила, возвращаясь в прежнее положение, если была согнута, и эти противоположные свойства сердцевины и заболони вместе придавали огромному боевому луку чудовищную силу.
Но чтобы высвободить эту силу, тетиву нужно было натянуть к уху, а не к глазу, лучник должен был научиться целиться инстинктивно и натренировать мускулы, чтобы оттягивать тетиву, пока не покажется, что тис вот-вот сломается.
Требовалось десять лет, чтобы стать лучником, но в руках тренированного человека тисовый боевой лук мог убивать с двух сотен шагов и больше и вызывал страх по всему христианскому миру.
Запели луки. Тетива ударяла по нарукавникам, предохраняющим запястья лучников, выпрыгивали и уносились прочь стрелы. Лучники целились в грудь лошадей, чтобы стрелы вошли им глубоко в легкие.
Томас знал, что должно произойти. Лошади начнут спотыкаться и падать. Кровь хлынет из их пасти и ноздрей. Послышатся крики людей, придавленных лошадьми.
Остальных воинов падающие животные приведут в замешательство, и будут прилетать все новые стрелы, яростные и безжалостные, обжигая смертью с белым оперением, выпущенной тисом и коноплей. Но ничего этого не произошло.
Стрелы падали. Лошади продолжали двигаться.
Люди кричали. Возницы повскакивали с мест и бежали через реку. Всадник, пытавшийся ускорить отступление, уставился на приближающихся французов, не веря своим глазам.
Первые лучники графа Уорика достигли реки, командиры кричали, чтобы они начинали стрелять.
А французы по-прежнему приближались. Они наступали медленно и непреклонно и, очевидно, стрелы не нанесли им повреждений. Ближайшие всадники теперь находились в ста пятидесяти шагах.
Томас выпустил вторую стрелу, наблюдая за ее полетом, как она описала в воздухе низкую дугу и ударила в центр украшенной диагональными бело-голубыми полосами попоны, но лошадь даже не сбилась с шага, и Томас заметил, как еще одна стрела попала в полосатую попону.
Его стрела вошла точно туда, куда он и хотел, прямо в грудь лошади, и ничего не произошло.
— У них доспехи под попонами! — прокричал он своим воинам.
— Шило! Шило! — он выдернул стрелу с наконечником-шилом из мягкого дерна, куда воткнул несколько стрел. Вложил ее в лук, поискал цель и, увидев красное сердце Дугласа, выстрелил.
Лошадь продолжала двигаться.
Но лошади приближались медленно. Они шли не галопом, даже не рысью. Огромные боевые кони несли на себе кольчуги и доспехи, усиленные толстой подкладкой из вываренной кожи, а также седоков в латах, и им приходилось пробивать путь через болото, окаймлявшее реку.
Болото замедлило их бег, как и вес, и Томас увидел, как стрела скользнула рядом с головой лошади, мелькнула у колена седока и вонзилась в круп, лошадь отпрыгнула от боли. Все доспехи были только спереди!
— Эллекены! За мной! — прокричал он. — Эллекены! За мной!
Он схватил свои стрелы и побежал налево. Он споткнулся в грязи и болотном иле, но устоял на ногах. Нужно ударить с фланга, говорил он себе, с фланга.
— За мной! — повторил он и бросил быстрый взгляд назад, увидев, что люди подчинились. — Бегом! — прокричал он, понадеявшись, что никто не подумает, что они сбегают.
Он пробежал сорок, может, пятьдесят шагов и снова воткнул стрелы в болото, выбрал стрелу для лошадей, вложил ее в лук, натянул его и спустил тетиву, целясь в лошадь с красным сердцем на яркой попоне.
Теперь он целился лошади в бок, чуть впереди седла у передней ноги. Он не раздумывал. Посмотрел туда, куда хотел бы отправить стрелу, и мускулы подчинились взгляду, два пальца отпустили тетиву, и стрела мелькнула над трясиной и исчезла в теле лошади, и та встала на дыбы, теперь и другие стрелы перелетали над болотом и наконец причиняли боль, и лошади стали падать.
Лучники графа Уорика всё поняли. Лошади врага покрыты доспехами спереди, но не сзади или по бокам.
Всадник в жиппоне с красными и желтыми квадратами с белой звездой в одном из них прокричал лучникам графа, чтобы присоединились к людям Томаса.
— На фланг! Давайте, ребята, вперед, вперед, вперед!
Но французы были уже близко. Невозможно было разглядеть лица из-за опущенных забрал, но Томас мог различить окровавленные попоны, изодранные шпорами.
Они подгоняли лошадей, а он снова отправил в полет стрелу, на этот раз наконечник-шило проткнул шейные доспехи лошади.
Животное упало на колени, и всадник, оказавшийся в ловушке между высокими луками седла, отчаянно пытался выдернуть ноги из стремян до того, как лошадь покатится.
Она еще стояла на задних ногах, наклонившись вперед, и всадник падал к ее шее, когда две стрелы вонзились в его кирасу. Одна смялась, а другая вошла в нее, и воина отбросило назад силой удара.
Он снова начал падать вперед, и снова в него попала стрела. Лучники глумились над ним. Он раскачивался взад-вперед в этой пытке, пока латник со львом Уорика не бросился вперед, размахивая топором, и не проломил ему шлем, разбрызгивая кровь.
Один из всадников попытался сразить англичанина, но теперь с фланга шел плотный поток стрел, вонзавшихся в незащищенные бока лошадей, и лошадь этого всадника получила сразу три стрелы в живот, заржала, встала на дыбы и понесла.
— Боже, убейте их! Святой Георгий! — всадник с белой звездой на жиппопе находился чуть позади Томаса. — Убейте их!
И лучники подчинились. Их испугала неудача первых стрел, но теперь они преисполнились мести. Каждый мог выпускать по пятнадцать стрел в минуту, теперь больше двух сотен лучников стреляли во фланг французам, и те проиграли.
Все всадники, находившиеся в первых рядах, пали, их кони погибли или умирали, а некоторые лошади сбросили седоков и со ржанием носились по полю рядом с рекой, пытаясь сбежать от жуткой боли.
Латники графа Уорика ворвались в этот хаос, опуская топоры и булавы на упавших седоков. Всадники в арьергарде повернули обратно.
Два латника графа Уорика вели к броду пленника, и Томас увидел, что тот носит жиппон с яркими бело-голубыми полосами.
Тогда он поискал красное сердце Дугласа и увидел, что его лошадь упала, а седок находился в ловушке, и он послал стрелу и наблюдал, как она вонзилась ему в руку.
Он снова выстрелил, целясь Дугласу в бок, чуть ниже подмышки, но прежде чем смог выпустить третью стрелу, три человека, все пешие, подхватили упавшего всадника и вытащили его из-под лошади.
На них сыпались стрелы, но двое выжили, и Томас узнал Скалли. Он носил шлем с забралом, но из-под его края свисали длинные волосы с желтеющими костями.
Томас натянул тетиву, но две раненые лошади промчались между ним и Скалли, которому удалось поднять раненого на неповрежденную лошадь без седока.
Скалли хлопнул лошадь по крупу. Раненые лошади умчались, и Томас выстрелил, но стрела отскочила от кирасы Скалли.
Конь со спасенным Дугласом пробирался по болоту под укрытие деревьев, а за ним последовали Скалли и еще четверо с красными сердцами на одежде.
И внезапно настала тишина, прерываемая лишь вечным шумом реки, пением птиц, ржанием лошадей и ударами копыт, бьющих по земле в предсмертной агонии.
Лучники сняли тетиву со своих луков, и тисовые жерди распрямились. Пленников, некоторые были ранены, а некоторые просто в шоке, привели к броду, а англичане снимали с мертвых лошадей ценные доспехи, сбрую и седла.
Некоторые избавляли лошадей от мучений, отстегивая шамфроны и добивая их ударом боевого топора между глаз. Другие снимали латы с мертвых рыцарей и стаскивали с трупов кольчуги.
Один из лучников подпоясался мечом французского рыцаря.
— Сэм, — прокричал Томас, — подбери стрелы! — Сэм ухмыльнулся и повел дюжину лучников к месту резни, чтобы собрать стрелы. Это также была возможность поживиться.
Раненый француз попытался встать. Он протянул руку к английскому латнику, вставшему на колени рядом с ним. Они перемолвились несколькими словами, а потом англичанин поднял забрало француза и воткнул ему в глаз кинжал.
— Полагаю, он был слишком беден, чтобы заплатить выкуп, — произнес всадник рядом с Томасом. Он наблюдал, как латник засунул кинжал в ножны и начал раздевать труп.
— Боже, мы так жестоки, но зато взяли в плен маршала д'Одрама, разве это не хорошее начало плохого дня?
Томас обернулся. Забрало латника было поднято, открыв седые усы и умные голубые глаза, и Томас инстинктивно встал на колено.
— Милорд.
— Томас из Хуктона, не так ли?
— Да, сир.
— Я гадал, кто, во имя Господа, носит цвета Нортгемптона, — сказал всадник по-французски. Томас приказал своим людям надеть жиппоны с эмблемой Норгемптона, которую могли бы узнать большинство англичан.
Некоторые привязали к предплечью крест святого Георгия, но таких нарукавных повязок не хватило на всех. Всадник, заговоривший с Томасом, носил красно-желтый жиппон с белой звездой, а золотая цепь свидетельствовала о его ранге. Это был граф Оксфорд, шурин ленного сеньора Томаса.
Граф участвовал в битве при Креси, а после этого Томас встречал его в Англии и был поражен, что граф его помнит, не говоря уже о том, что он помнит, что Томас говорит по-французски.
Он удивился еще больше, когда граф назвал своего шурина уменьшительным именем.
— Жаль, что Билли здесь нет, — мрачно произнес граф, — у нас на счету каждый хороший воин. И думаю, сейчас тебе следует отвести своих людей обратно на холм.
— На холм, сир?
— Слушай!
Томас прислушался.
И услышал звук боевых барабанов.
Французские всадники атаковали брод и правый фланг английской армии, но когда эти атаки откатились назад, другие всадники, из колонны, ведомой дофином, выехали вперед, пытаясь выманить англичан на поединок.
Шестеро решили поскакать ближе. Каждый был победителем турниров и обладал грозной репутацией. Они скакали на превосходно подготовленных боевых конях и с помощью своих выигрышей в состязаниях заработали на лучшие доспехи, какие только могли выковать миланские мастера.
Они подъехали близко к изгороди, за которой стояли англичане, и вызвали тех на бой, но английские лучники их проигнорировали. Убив шестерых, битву не выиграешь, не было ни чести, ни особого толка убивать одинокого всадника, когда множество других латников приближались пешими.
— Отдайте приказ, что на них не нужно обращать внимания, — распорядился принц Уэльский.
Эти поединщики были частью ритуала битвы. Они отправились подразнить англичан и в надежде найти себе противника, которого могли выбить из седла и прикончить, чтобы вселить в англичан уныние. Они выкрикивали оскорбления.
— Вы что, девки? Не умеете драться?
— Не обращать на них вынимания, — буркнули командиры своим воинам.
Но один не подчинился. Он не хранил верность ни одному английскому командиру и знал, что дерзких зачищиков поединка обычно игнорируют.
Пусть собьют себе дыхание понапрасну, настоящая битва происходит не между двумя бойцами, но все же один из воинов вскочил на лошадь, взял у оруженосца пику и выехал из левого фланга английских рядов.
Он не носил жиппона, а доспехи были начищены до блеска. Его лошадь шла короткими шагами, потому что он ее придерживал. На нем был турнирный шлем, увенчанный бледно-голубым плюмажем, а на маленьком черном щите была изображена белая роза, роза без шипов, цветок Святой Девы.
Вокруг шеи он носил голубой шарф из тончайшего шелка, женский шарф, подарок Бертийи. Он скакал по дороге, извивающейся между виноградниками, пока не достиг открытого пространства в глубине долины, и там развернул лошадь и стал ждать одного из шести всадников, чтобы принять вызов.
Один из них ответил. Это был парижанин, свирепый воин, быстрый как молния и сильный как бык, его доспехи не были отполированы, а темно-синий жиппон выглядел почти черным.
Его эмблемой, вышитой на жиппоне и нарисованной на щите, являлся красный полумесяц. Он приближался к Роланду де Верреку.
— Предатель, — прокричал он.
Роланд не ответил.
Обе стороны наблюдали. Другие бойцы отъехали от виноградника под живой изгородью и смотрели на своего товарища снизу.
— Предатель! — снова крикнул парижанин.
Роланд де Веррек снова промолчал.
— Я не буду тебя убивать! — прокричал парижанин. Его звали Жюль Лангье, и сражения были его основным занятием. Он поднял пику — шестнадцатифутовое ясеневое древко со стальным наконечником.
— Я не буду тебя убивать! Я приведу тебя на цепи королю, чтобы он сам тебя убил. Может, предпочтешь сбежать?
Роланд де Веррек ответил тем, что упер пику о правое колено, опустил забрало, а потом снова поднял пику.
— Жюль! — прокричал один из бойцов. — Следи за его пикой. Он любит поднимать ее в последний момент. Береги голову.
Лангье кивнул.
— Эй, девственник, — крикнул он, — можешь сбежать! Я не буду тебя преследовать!
Роланд опустил пику. Его лошадь сделала несколько маленьких и быстрых шагов. Едва различимая грубая колея от телеги шла перед ним по диагонали, и он это увидел, отметив, в каком месте колеса проделали в почве колею.
Неглубокую, но достаточную, чтобы лошадь слегка споткнулась. Колея была слева от него.
Он ничего не чувствовал, или, скорее, как будто наблюдал за собой со стороны, как если бы покинул свое тело. Следующие мгновения были вопросом мастерства, хладнокровного мастерства.
Он никогда не дрался с Лангье на турнирах, но наблюдал за ним и знал, что парижанин любил низко наклоняться в седле, когда несся к своей цели. Так он превращался в мишень меньшего размера.
Лангье низко наклонялся и использовал щит, чтобы отбросить пику противника, а потом со скоростью змеи повернуться и атаковать его сзади короткой и тяжелой булавой.
Это много раз срабатывало. Он держал булаву в кожаном мешке, прикрепленном с правой стороны седла позади колена, и мог выхватить её в мгновение ока.
Выхватить и нанести боковой удар, и Роланд ощутил бы лишь внезапную белую вспышку в своем черепе, когда булава размозжит шлем.
— Трус! — прокричал Лангье, пытаясь спровоцировать Роланда.
Роланд по-прежнему молчал. Он вытянул левую руку и бросил щит. Он будет драться без него.
Этот жест, по-видимому, разъярил Лангье, который, не произнеся больше ни слова, вонзил шпоры в коня, рванувшегося вперед. Роланд ответил тем же. Всадники сближались.
Они находились уже недалеко друг от друга, но по мере сближения лошади снизили скорость. Обе хорошо знали свое дело, знали, куда хотят направиться седоки.
Роланд управлял конем коленями, держась чуть левее от колеи, он поднял острие пики, нацелив ее в глаза Лангье, теперь они были уже близко, и мир наполнился грохотом копыт. Лангье отклонился немного вправо, и конь слегка споткнулся, когда копыто ступило на неровную поверхность, а Лангье пригнулся, щит прикрывал его тело, а пика нацелилась прямо в центр кирасы Роланда, а потом пика взлетела вверх, лошадь оступилась, и Лангье отчаянно пытался направить ее в нужном направлении, сжав колени, но конь уже упал на передние ноги и заскользил по траве, покрытой пенящейся кровью, и Лангье заметил, что пика его противника была нацелена не ему в голову, а проткнула грудь лошади.
— Это не турнир, — наконец заговорил Роланд. Он развернул лошадь, бросил пику, вытащил меч, который называл Дюрандаль, и поскакал обратно, туда, где Лангье пытался выбраться из-под упавшей и умирающей лошади.
Лангье хотел найти свою булаву, но лошадь упала прямо на нее, и Дюрандаль с грохотом врезался в шлем. Его голова резко откинулась набок, а потом на другой, когда меч снова ударил по шлему.
— Сними шлем, — сказал Роланд.
— Вдуй своей мамочке, девственник.
Еще один удар мечом наполовину оглушил Лангье, а потом острие меча вошло между верхним краем забрала и кромкой шлема.
Клинок уперся в переносицу и остановился.
— Если хочешь жить, — спокойно произнес Роланд, — сними шлем, — и убрал меч.
Лангье нащупал пряжки, удерживающие шлем на месте. Другие поединщики наблюдали, но не сделали никаких попыток прийти на помощь. Они находились здесь, чтобы драться один на один, а не двое на одного, это было бы не по-рыцарски, так что они просто смотрели на Лангье, когда тот поднял шлем, обнажив свои прямые черные волосы. Струйка крови текла по его лицу, там, где его порезал Дюрандаль.
— Возвращайся к своей армии, — велел Роланд, — и скажи Лабруйяду, что девственник собирается его убить.
Теперь пришла очередь Лангье промолчать.
Роланд развернул коня, вложил Дюрандаль в ножны и стукнул лошадь пятками. Он отправил свое послание. Он слышал одобрительные возгласы англичан, наблюдавших за сражением через проем в живой изгороди, но для него это ничего не значило.
Всё это было для Бертийи.
Сегодня лорд Дуглас не убьет ни одного англичанина. Он сломал ногу, когда лошадь упала, в его руку до кости вошла стрела, а другая сломала ребро и пронзила легкое, так что теперь при дыхании пузырилась кровь.
Он ощущал боль, чудовищную боль, и его отнесли к дому, в котором провел ночь король, а там хирурги и цирюльники высвободили его из доспехов, срезали стрелу на уровне кожи, оставив наконечник в груди, и полили медом рану.
— Найди телегу и отвези его в Пуатье, — приказал один из хирургов слуге с красным сердцем на одежде. — Монахи из Святого Женьена позаботятся о нем. Вези его медленно.
Представь, что ты перевозишь молоко, и не позволяй ему превратиться в масло. Иди. Если хочешь, чтобы он вновь увидел Шотландию, отправляйся.
— Можете везти его к проклятым монахам, — сказал Скалли своим спутникам, — а я отправляюсь драться. Я отправляюсь убивать.
В дом принесли и других людей. Они ходили в атаку с маршалом Клермоном на лучников правого фланга английской армии, но враг вырыл там канавы, и лошади спотыкались о них, а другие переломали ноги в ямах, и все это время летели стрелы, и атака захлебнулась таким же жалким образом, как и та, что у болота.
Но теперь, когда турнирные бойцы бросили свой вызов и Лангье лишился лошади на виду у всей французской армии, к английскому холму приближались основные силы.
Дофин вел первую колонну французов, хотя сам он был хорошо защищен избранными рыцарями из отцовского ордена Звезды. Колонна дофина насчитывала больше трех тысяч воинов, которые шли в пешем строю, сбивая каштановые жерди виноградников и топча лозы, пока они взбирались по пологому склону в сторону холма англичан.
Над ними развевались знамена, а на приличном расстоянии позади, на западном холме, над колонной под командованием короля гордо реяла орифламма.
Этот длинный и раздвоенный флаг из алого шелка являлся французским боевым знаменем, и пока он развевался, это означало, что пленных брать нельзя.
Захватить богатого пленника ради выкупа было мечтой каждого рыцаря, но в начале битвы, когда нужно было сокрушить врага, уничтожить его, устрашить и перебить, не было времени на любезности к побежденным.
Когда флаг был свернут, это означало, что французы могут позаботиться о своих кошельках, но до этого момента никаких пленных, только убитые.
Итак, орифламма развевалась, как красная волна на фоне утреннего неба, а за колонной дофина вторая колонна под предводительством его дяди продвигалась к дну неглубокой долины, где барабанщики выбивали походный ритм на огромных барабанах, чтобы повести воинов дофина вверх по холму, к великой победе.
Англичане и гасконцы, по меньшей мере те, кто мог видеть из-за изгороди, теперь наблюдали, как дальний холм и ближайшая долина наполнялись великолепием воинских доспехов.
Шелком и сталью, перьями и клинками. Масса закованных в металл людей в ярких красно-синих и бело-зеленых сюрко шла под гордо развевающимися знаменами знати.
В утренний воздух ворвался грохот барабанов, а звук горнов прожег небо, и продвигающиеся вперед французы радостно взревели, не потому что они уже победили, а чтобы поднять боевой дух и устрашить врага.
— Да здравствует Сен-Дени! — выкрикивали они. — Да здравствует Сен-Дени и король Иоанн!
Арбалетчики находились на флангах французов. У каждого был помощник, несущий большую павезу — щит с человеческий рост, за которым арбалетчик мог в безопасности от смертоносных английских стрел взвести свое оружие.
Стрелы еще не взлетели. Первые ряды французов увидели большую изгородь и широкие проемы в ней, хотя в этих проемах стояли англичане под своими знаменами.
Французы шли с поднятыми забралами до того, как полетели первые стрелы. Все воины в первых рядах были в латах и большинство из них без щитов, лишь те, кто не мог себе позволить дорогие латы, несли ивовые щиты.
Некоторые держали в руках укороченные пики, надеясь сбить англичанина с ног, чтобы кто-нибудь другой добил упавшего врага топором, булавой или моргенштерном. Лишь немногие имели мечи.
Меч не может ни проткнуть, ни разрезать доспехи. Воина в латах можно сбить с ног тяжелым, усиленным свинцом оружием, а потом размозжить и раздробить ему кости.
Дофин не кричал. Он настоял на том, чтобы находиться в первых рядах, хотя и не был столь же силен, как отец.
Принц Карл был худым юношей с тонкими руками, длинным носом и кожей настолько бледной, что она напоминала выбеленный пергамент, ноги его были так коротки, а руки так длинны, что некоторые придворные за глаза называли его обезьяной, но это была сообразительная молодая обезьяна, обладающая разумом, и он знал, что должен повести людей за собой.
Его должны видеть во главе колонны. Он носил латы, сделанные для него в Милане, начищенные песком и уксусом, так что солнце отражалось от них ослепительными бликами.
Поверх кирасы он надел голубой жиппон с вышитыми золотом лилиями, а в правой руке держал меч.
Отец настоял, чтобы он научился драться мечом, но он так и не овладел этим оружием. Оруженосец на шесть лет моложе мог победить его в шуточном сражении, и потому его окружали закаленные в боях рыцари с тяжелыми щитами, чтобы защитить жизнь принца.
— Нам следовало дать им умереть с голода, — произнес дофин, когда они приблизились к изгороди.
— Сир? — прокричал один из воинов, не сумевший расслышать слова дофина в грохоте барабанов, горнов и криков.
— У них сильная позиция!
— Тем большей славой мы себя покроем, когда победим, сир.
Дофин счел это замечание глупым, но воздержался от ответа, и именно тогда его внимание привлекла белая вспышка, и человек, сделавший то глупое замечание, протянул руку и опустил забрало шлема принца с такой силой, что дофин был мгновенно оглушен и слегка потерял ориентацию.
— Стрелы, сир! — крикнул воин.
Стрелы вылетали с обоих концов изгороди и по диагонали летели в сторону продвигающейся колонны. Стреляли и небольшие группы лучников, охранявшие проемы в изгороди.
Дофин услышал, как стрелы вонзаются в щиты или клацают по доспехам. Теперь он едва мог видеть происходящее. Решетка забрала была очень плотной, и мир вокруг потемнел, разделившись на яркие залитые солнцем щели, и он скорее ощутил, чем увидел, что люди вокруг него прибавили скорость. Они сомкнули ряды перед ним, а он был слишком слаб, чтобы через них пробиться.
— Да здравствует Сен-Дени! — продолжали кричать латники, и эти крики слились в нескончаемый рёв, когда французские воины поспешили к проемам в изгороди.
Стоящие там лучники отступили. Принц внезапно осознал, что англичане молчали, и лишь в этот момент они прокричали свой боевой клич:
— Святой Георгий!
И тогда раздался первый скрежет стали о сталь.
И вопли.
Резня началась.
— Забери своих лошадей! — приказал Томасу граф Оксфорд. Граф, который был следующим по старшинству командующим после графа Уорика, хотел, чтобы большинство людей, защищавших брод, вернулись на холм.
— Я оставлю здесь лучников Уорика, — сказал он Томасу, — но отведи своих людей на холм.
До вершины холма идти было далеко, гораздо быстрее можно было доехать верхом.
— Лошади! — крикнул Томас в сторону противоположного берега. Слуги и конюхи перевели их через брод, миновав перевернутую повозку. Их вел Кин верхом на неоседланной кобыле.
— Ублюдки ушли? — спросил ирландец, бросив взгляд в сторону мертвых и умирающих лошадей и французских рыцарей, исчезающих под пологом леса.
— Выясни это для меня, — велел Томас. Он не хотел покидать брод, чтобы потом обнаружить, что французы возобновили атаку на обоз.
Кин удивился, но свистом подозвал своих собак и повел их на север, в сторону леса. Граф Оксфорд послал латников Уорика обратно на крутой холм и приказал им отнести туда полные бурдюки воды.
— Они там умирают от жажды! Возьмите воду, если можете! Но поспешите!
Томас, верхом на лошади, которую он захватил в окресностях Монпелье, нашел повозку, ожидающую переправы, как только путь будет расчищен от перевернувшейся телеги. Она была заполнена бочками.
— Что в них? — спросил он возницу.
— Вино, ваша светлость.
— Наполни их водой, а потом отправляйся с чертовой повозкой на холм.
— Эти лошади никогда не заберутся на холм, только не с полными бочками! — в ужасе воскликнул возница.
— Тогда найди еще лошадей. И больше людей. Давай! Или я вернусь и найду тебя. А когда сделаешь это, возвращайся обратно за новой порцией.
Возница что-то проворчал себе под нос, но Томас не обратил на это внимания и направился обратно к броду, где теперь забирались в седла его люди.
— На холм, — сказал Томас, а потом заметил, что в числе всадников были Женевьева, Бертийя и Хью.
— А вы остаетесь здесь! С обозом! — он пришпорил коня, направив его к склону, мимо одетых в доспехи воинов Уорика, взбирающихся на холм.
— Хватайтесь за стремена! — прокричал Томас. Он кивнул латнику, который благодарно схватился за кожаное стремя, чтобы лошадь втащила его на холм.
Кин вернулся быстро, поискал Томаса и увидел его среди двигающихся наверх людей. Он пришпорил свою кобылу, чтобы нагнать их.
— Они ушли, — сказал ирландец. — Но там их тысячи!
— Где?
— Над долиной. Тысячи! Иисусе!
— Отправляйся на вершину холма, — велел Томас, — и найди священника.
— Священника?
Обещанный ему священник так и не добрался до брода.
— Людям нужно получить отпущение грехов, — объяснил Томас. — Найди священника и скажи ему, что мы не слушали мессу.
Теперь для мессы не осталось времени, но, по крайней мере, над умирающими должны свершить соответствующие обряды.
Кин подозвал собак и пришпорил лошадь.
А Томас услышал, как воины столкнулись друг с другом на вершине холма. Сталь со сталью, сталь с железом, сталь с плотью. Он поднялся наверх.
Колонна дофина нацелилась на центр английского строя. Там был самый широкий проем в изгороди, и когда французы подошли ближе, то увидели, что за этим проемом над ожидающими их латниками развеваются самые большие знамена, и среди этих знамен тот дерзкий флаг, смешивающий герб французских королей с английскими львами.
Это знамя означало, что там находится принц Уэльский, и через щели в забралах французы могли различить принца верхом на коне, чуть позади строя, и их охватила ярость.
Не только ярость, но и страх, а некоторых еще и радость. Такие пробивались в первые ряды. Они соскучились по сражениям, были уверены в себе и чудовищно хороши в своем деле.
Многие были пьяны, но вино вселило в них браваду, а стрелы прилетали справа и слева, вонзаясь в щиты и сминаясь о доспехи, иногда попадая в слабое место, но атакующие огибали павшего. Теперь они были близко, очень близко, и перешли на бег, с криками набросившись на англичан.
Этот первый натиск был очень важен. Именно сейчас укороченные пики могли сбить врага с ног, а топоры, молоты и булавы с разбега получали дополнительную мощь, так что воины дофина атаковали, крича во все легкие, взмахивая оружием, рубя и нанося удары.
И англичане отступили.
Они были вынуждены отступить под яростным натиском и весом всех тех людей, что ринулись в проем, но хотя они и отступили, но не нарушили строй.
Клинки обрушились на щиты. Опускались топоры и булавы. Утяжеленная свинцом сталь крушила шлемы, разбивала черепа, и через раздробленный металл хлестала кровь и разлетались мозги, и люди падали, а павшие создавали препятствие, о которое спотыкались другие.
Натиск атаки замедлился, люди пытались устоять на месте и были оглушены ударами, но французы пробились через проем, и теперь сражение расширялось по мере того, как через проем прибывало все больше воинов, бросающихся в атаку вправо и влево.
Англичане и гасконцы по-прежнему отходили, но теперь медленнее. Первая атака оставила за собой мертвых и стонущих раненых, но строй не был прорван.
Командиры сидели верхом чуть позади пеших латников и кричали им, чтобы те сомкнули ряды и держали строй.
А французы пытались прорвать строй, пробить и прорезать себе путь через щиты, чтобы раздробить англичан на мелкие группы, окружить и перебить.
Воины рубили топорами, выкрикивая непристойности, кололи пиками, взмахивали булавами, щиты разлетались, но строй устоял.
Он отодвинулся назад под напором, и всё больше французов прорывалось через проем, но англичане и гасконцы дрались с отчаянием загнанных в угол и с уверенностью воинов, которые провели вместе многие месяцы, воинов, понимающих и доверяющих друг другу и знающих, что с ними произойдет, если строй будет прорван.
— Добро пожаловать на дьявольскую резню, сир, — сказал сир Реджинальд Кобэм принцу Уэльскому. Оба сидели верхом позади строя и наблюдали, и теперь сир Реджинальд видел, что накал сражения ослабевает.
Он ожидал, что французы будут верхом, и встревожился, когда понял, что они намереваются драться пешими.
— Они выучили урок, — сухо объявил он принцу.
Он смотрел, как ряды столкнулись и как жестокая атака французов не смогла разделить строй англичан и гасконцев, но теперь трудно было отличить одну сторону от другой, они были слишком близко.
Задние ряды обеих армий рвались вперед, толкая передние на противника и предоставляя им слишком мало места для того, чтобы замахнуться оружием.
Враг по-прежнему пробивался через проемы в изгороди, расширяя атаку, но он не прорвал упрямый строй.
Люди в строю либо отражали атаки врага, либо небольшими группами нападали, крушили и резали, а потом отступали, чтобы перевести дыхание и оценить противника.
Они больше выкрикивали оскорбления, чем дрались, и сир Реджинальд понимал, почему. И атакующие, и защищавшиеся нуждались в том, чтобы прийти в себя после первого шока, но все больше французов прибывало через проем в изгороди, и битва теперь становилась более беспощадной, потому что атакующие действовали более обдуманно, а англичане, голодные и страдающие от жажды, быстрее уставали.
— Всё идет неплохо, сир Реджинальд! — ободряюще воскликнул принц.
— Так и должно быть, сир.
— Тот мальчишка — это принц? — принц Уэльский заметил в рядах французов золотую корону, венчающую отполированный шлем, и по самому большому знамени он понял, что в атаке должен участвовать дофин.
— Точно принц, — ответил сир Реджинальд, — или, может, его двойник?
— Настоящий он принц или нет, — заявил настоящий английский принц, — нужно оказать ему знаки внимания, — он ухмыльнулся, перекинул ногу через высокую луку седла и спрыгнул на землю, позвав оруженосца. — Щит, — сказал он, протягивая левую руку, и топор, полагаю.
— Сир! — воскликнул сир Реджинальд, а потом замолчал. Принц выполнял свой долг, а кости бросил сам дьявол, и советовать принцу соблюдать осторожность было бесполезно.
— Сир Реджинальд? — спросил принц.
— Ничего, сир, ничего.
Принц криво улыбнулся.
— Чему быть, того не миновать, сир Реджинальд, — он опустил забрало и стал протискиваться через английский строй, чтобы встретиться с французами. Рыцари, избранные для защиты наследника английского престола, последовали за ним.
Враги заметили его яркий жиппон, узнали дерзкий французский герб на широкой груди и издали гневный и яростный рев.
А потом атаковали снова.

Глава пятнадцатая

Томас достиг вершины холма как раз в тот момент, когда сражение расширилось в стороны. Французы пробились через проем в изгороди и продвигались вдоль нее, в то время как другие рубили густой колючий кустарник, чтобы сделать новые проемы. Где-то справа от Томаса кто-то прокричал:
— Лучники! Лучники! Сюда!
Томас выскользнул из седла. Его люди прибывали небольшими группами и вставали на левый фланг англичан, который пока не принимал участия в сражении, но он побежал позади строя, туда, откуда донесся призыв.
Там он увидел, что вызвало этот крик. Два арбалетчика пробрались к центру изгороди вместе со своими павезами и стреляли в людей графа Уорика.
Он помедлил, чтобы надеть тетиву на лук, оперев один его конец о торчащий корень дерева, а другой согнув левой рукой, чтобы надеть петлю тетивы на рог с выемкой наверху.
Большинство не смогли бы даже согнуть лук, чтобы надеть на него тетиву, но он проделал это не задумываясь, а потом вытащил стрелу для лошадей из мешка, расчистил себе путь через задние ряды и натянул тетиву.
Оба арбалетчика были примерно в тридцати шагах, оба под прикрытием своих огромным щитов, и это означало, что они крутят ручки, чтобы взвести тетиву.
— Я с тобой, — послышался чей-то голос, и он увидел, что Роджер из Норфолка, которого все называли Рябым, присоединился к нему с луком наготове. — Твой слева, — сказал Томас.
Правый щит внезапно качнулся в сторону, и показался стоящий на коленях арбалетчик с оружием, нацеленным на английских латников.
Томас отпустил тетиву, и стрела попала французу в лицо. Тот упал навзничь, но пальцы привычно нажали на спусковой крючок, так что арбалет выстрелил, и болт прожег небо, а другого воина отбросила стрела Рябого, вонзившаяся в грудь.
Томас уже снова натягивал лук и выпустил стрелу в спину убегающему с павезой.
— Люблю лучников, — сказал один из латников.
— Можешь на мне жениться, — отозвался Рябой, и последовал взрыв смеха, а потом крик, потому что вдоль внутренней стороны изгороди надвигалась группа французов.
— Сдерживайте их, ребята, сдерживайте их! — прогремел голос. Граф Оксфорд теперь находился позади строя. По крупу его лошади струилась кровь, там торчал обрубок арбалетного болта.
Томас выбрался из плотно сомкнутых рядов и побежал обратно на левый фланг, где становились его латники.
— Ближе к изгороди! — скомандовал Томас.
Кин собирал брошенных лошадей и привязывал их к низко свисающим ветвям дуба. Лучники надевали тетиву на луки, хотя и не видели цели, потому что врага закрывали латники.
— Сэм! Присматривай за концом изгороди! — прокричал Томас. — Дай мне знать, если ублюдки попытаются ее обойти.
Он сомневался, что они это сделают, там склон становился крутым, что делало его тяжелым местом для атаки, но лучники могли удерживать этот фланг против любой атаки, кроме самой непреклонной.
Опасность таилась на внутренней стороне изгороди, где французы, почувствовав, что достигли конца вражеского строя, пытались пойти на прорыв. Они атаковали группами, выкрикивая боевой клич.
Барабаны все еще грохотали. Горны завывали с другой стороны изгороди, призывая французов сломить врага. Сломить и разделить, оттеснить к лесу, а там преследовать и добить.
Это было бы отмщением за весь ущерб, который нанесли Франции англичане, за сожженные дома и зарезанный скот, за захваченные замки и рыдающих вдов, за бесчисленное насилие и украденные богатства. И они вновь воспылали гневом.
Латники Томаса теперь сражались. Если их разобьют, то за ними уже никого не останется, но Карил стоял, как скала, вызывая французов подойти на расстояние удара булавы.
Они подошли. Последовал крик и схватка, люди рубили друг друга топорами, булавами и боевыми молотами. Француз зацепил Ральфа из Честера своей алебардой за латы и резко потянул, и англичанин покачнулся вперед, вслед за тянущим его за наплечник крюком, а булава врезалась в боковую часть его шлема, он упал, а другой француз замахнулся топором, чтобы пробить кирасу.
Томас увидел, как покачнулся Ральф, хотя не мог слышать его крик в шуме битвы, но булава снова опустилась, и Ральф затих.
Карил нанес скользящий удар по руке убийцы, достаточный, чтобы того отбросило назад, но французы снова наступали в предчувствии победы, стоял оглушающий скрежет стали о дерево и стали о железо.
Томас положил лук и мешок со стрелами у деревьев и пробился вперед сквозь строй. Он подобрал валявшийся на земле топор.
— Вернись назад, — сказал ему кто-то.
На нем была лишь кольчуга и кожаная куртка, а здесь все были одеты в доспехи, но Томас протиснулся во второй ряд и со всей своей силой лучника размахнулся топором над головой, обрушив тяжелый клинок на шлем француза, и оружие прошло сквозь плюмаж, сталь и череп.
Удар был такой силы, что клинок погрузился глубоко в грудную полость, где застрял в ребрах, плоти и стали.
Кровавый туман заклубился в лучах утреннего солнца, когда Томас попытался выдернуть оружие, и крепкий широкоплечий человек в шлеме, называемом свинорылым, решил, что это его шанс, и нацелился короткой пикой в живот Томаса.
Гасконец Арнальдус ударил того человека топором, голова мотнулась в сторону, и Томас бросил топор и схватился за пику, потянув за нее, чтобы подтащить ее хозяина к себе и убить, а тот потянул в обратную сторону.
Карил взмахнул булавой, и забрало свинорылого шлема отлетело, болтаясь на одной петле, но француз не отпустил пику.
Он ревел, выкрикивая оскорбления, а Карил ударил булавой по усатому лицу, раздробив нос и поломав зубы, и теперь француз с окровавленным лицом пытался снова вонзить пику, но Карил замахнулся булавой во второй раз, а Арнальдус опустил топор ему на плечо, расщепив кирасу, враг упал на колени, истекая кровью и выплевывая зубы, и Арнальдус прикончил его мощным ударом топора, толкнув коленопреклоненное тело в сторону французов.
Теперь сражение сузилось до дистанции досягаемости оружия. Враг чуял врага, чуял запах дерьма, испускаемого от страха, запах вина и эля в его дыхании, запах крови, растекающейся по траве.
За жестокими атаками следовали паузы, когда воины отступали, чтобы перевести дыхание. Томас подобрал укороченную пику.
Он понятия не имел, где его собственное оружие, возможно, на вьючной лошади, которую должны были привести на холм. Сейчас и пика сгодится.
Он видел, как приближается примерно сотня французов с опущенными забралами. Большинство носили голубые ливреи с двумя красными звездами. Он гадал, какому лорду они служат, и был ли тот среди них.
Они наблюдали, оценивая, и готовились в новой атаке. Лучники Томаса держали алебарды или булавы. Лучники-валлийцы пели боевую песню на своем языке.
Томас предположил, что в ней прославлялась победа над англичанами, но если это поможет им разбить французов, то пусть воспевают поражение англичан хоть пока ад не замерзнет.
— Держать строй! — прокричал сидящий верхом граф Оксфорд. — Не давайте им прорвать строй!
Огромный воин с моргенштерном в руке пробивал себе путь к переднему ряду врагов. Он был в латах, но без жиппона, его бацинет с забралом был забрызган кровью.
На перевязи висел меч в ножнах. Большинство воинов не взяли свои мечи на битву из опасения, что могут о них споткнуться, но этот француз держал меч в ножнах, пока орудовал огромным окровавленным моргенштерном.
Рукоять моргенштерна была почти той же длины, что и боевой лук, а навершие представляло собой железный шар размером с голову ребенка. Из него торчал длинный стальной шип, окруженный дюжиной более коротких.
Воин поднял свое оружие. Выступающая часть его забрала поворачивалась из стороны в сторону, когда он осматривал ряд эллекенов. К нему присоединились еще двое, оба со слегка потрепанными турнирными щитами, один был вооружен алебардой, а другой — кистенем с короткой деревянной рукоятью с присоединенным к ней на толстой цепи шипастым металлическим шаром.
— Они пришли сюда умирать, — высокий воин с моргенштерном произнес это достаточно громко, чтобы Томас смог расслышать, — так что давайте сделаем ублюдкам одолжение.
— Сначала тот, что с алебардой, — тихо сказал Карил. У того воина также имелся и щит, и это означало, что он не сможет использовать свой большой топор с крюком в полную силу.
— Хочешь умереть? — прокричал высокий.
Откуда-то с севера донеслись звуки неистового сражения: крики, скрежет металла и стоны. Враг, должно быть, предпринял яростную попытку прорвать строй, подумал Томас и вознес молитву, чтобы англичане со своими гасконскими союзниками выстояли, но потом он уже не мог думать о молитвах, потому что громила со своим шипастым моргенштерном пошел в атаку.
Он бросился прямо на Томаса, единственного из английских латников, который не был в доспехах.
— Сен-Дени! — прорычал высокий.
И Сен-Дени встретился со Святым Георгием.
Кардинал Бессьер наблюдал за битвой с французского холма. Он сидел верхом на крупной и выносливой лошади и был одет в кардинальскую рясу, и хотя с ней это совершенно не сочеталось, его голову покрывал бацинет. Он находился в нескольких ярдах от короля Иоанна, который тоже был верхом, хотя кардинал отметил, что король отцепил шпоры, а это означало, что если он собирается сражаться, то пешим. Младший сын короля, Филипп, и остальные его рыцари и латники были пешими.
— Что происходит, ваше величество? — поинтересовался кардинал.
Король был не вполне уверен в ответе и его раздражало, что кардинал в своем смехотворном шлеме находился так близко. Он не любил Бессьера.
Этот человек был сыном торговца, Бога ради, но поднялся по лестнице церковной иерархии и теперь стал папским легатом, и, как было известно королю, питал надежды стать Папой.
И, возможно, Бессьер стал бы неплохим выбором, потому что, несмотря на свое низкое происхождение, кардинал яростно поддерживал французскую монархию, а Божья помощь никогда не повредит, так что король ему потакал.
— Наша первая колонна крушит врага, — объяснил он.
— Хвала Господу, — произнес кардинал и указал на знамя герцога Орлеанского, развевавшееся над второй колонной, ожидавшей в неглубокой долине между двумя холмами.
У герцога было больше двух тысяч латников, все пешие, но лошади находились неподалеку, чуть позади строя, на случай, если нужно будет преследовать сломленного врага.
— Есть ли какая-то причина, — спросил кардинал, — по которой ваш брат не двигается вперед для богоугодного дела?
Король почти вышел из себя. Он нервничал и надеялся, что колонны дофина будет достаточно, чтобы сломить англичан, но было очевидно, что битва оказалась тяжелее, чем кто-либо ожидал.
Его заверили, что враг ослаблен голодом и жаждой, но англичане еще сражались. В отчаянии, как он предположил.
— Мой брат пойдет вперед, когда получит приказ, — отрезал он.
— Все дело в пространстве, — вмешался граф Вентадур. Этот юноша был фаворитом короля и, почувствовав раздражение монарха, он сдвинулся с места, чтобы освободить того от дальнейших утомительных объяснений.
— В пространстве? — спросил кардинал.
— У врага, ваше преосвященство, сильная позиция, — произнес граф, указывая на холм. — Видите живую изгородь? Она нам мешает.
— А, — отозвался кардинал, как будто только что заметил изгородь, — но почему не выдвинуться всеми нашими силами?
— Потому что даже король или кардинал не могут влить кварту в кувшин объемом в пинту, ваше преосвященство, — объяснил граф.
— Так разбейте кувшин, — предложил кардинал.
— Они именно это и пытаются сделать, ваше преосвященство, — терпеливо ответил граф.
Трудно было определить, что произошло за изгородью. Сражение было в самом разгаре, но кто побеждал? Французы еще оставались с западной стороны изгороди, что означало, что им не хватает места, чтобы драться по другую сторону, или, возможно, это были слабаки, не желающие рисковать жизнью.
Небольшой ручеек раненых отступал с холма, и кардиналу казалось очевидным, что французам следовало послать всех имеющихся воинов, чтобы враг не смог сдержать натиск, но вместо этого король со своим братом спокойно ожидали, позволяя войску дофина сделать всю работу.
Джоффри де Шарни, королевский знаменосец, по-прежнему высоко держал орифламму, а это означало, что нельзя брать пленных, и кардинал достаточно хорошо в этом разобрался, чтобы понять, что этот огромный флаг будет развеваться до тех пор, пока враг не будет разбит.
Только когда это ярко-красное полотнище исчезнет, французы будут уверены, что у них есть время, чтобы позаботиться о богатом выкупе, и Бессьер был раздражен тем, что оно все еще развевалось.
Король Иоанн, думал он, слишком осторожен. Он послал сражаться треть армии, но почему не всю? Но он знал, что не может вымолвить ни слова критики. Когда назначат выборы следующего Папы, ему понадобится влияние короля Иоанна.
— Ваше преосвященство? — прервал мысли кардинала граф Вентадур.
— Да, сын мой? — величественно отозвался кардинал.
— Можно? — граф протянул руку к плохонькому клинку, который держал кардинал.
— С должным почтением, сын мой, — ответил кардинал.
Граф дотронулся до Злобы, закрыл глаза и вознес молитву.
— Нас ждет победа, — произнес он, помолившись.
— Такова воля Господа, — сказал кардинал.
В тридцати шагах от кардинала, в строю среди людей короля стоял граф Лабруйяд. Он весь вспотел. На нем было льняное нижнее белье, а поверх него плотно сидящая кожаная безрукавка и чулки.
Кожаную куртку покрывала кольчуга, а сверху еще и полный комплект латных доспехов. Ему нужно было помочиться. От вина, которое он пил всю ночь, мочевой пузырь переполнился, но он боялся, что если перестанет сдерживаться, то кишечник тоже опорожнится. В животе бурлило.
Господи, подумал он, пусть дофин победит быстро! И почему это занимает так много времени? Он переминался с ноги на ногу.
По крайней мере, следующим вступит в битву герцог Орлеанский. Граф Лабруйяд заплатил маршалу Клермону золотом, чтобы его со своими латниками поставили в колонну короля, в последнюю, и пылко молился, чтобы три тысячи воинов короля не пригодились.
И почему они решили драться пешими? Всем известно, что знать сражается верхом! Но какой-то проклятый шотландец убедил короля драться пешими, как англичане.
Если англичане и шотландцы желали драться как крестьяне, это было их дело, но французская знать должна находиться в седле! Как можно сбежать, если у тебя нет коня? Лабруйяд простонал.
— Милорд? — его знаменосец решил, что граф что-то сказал.
— Помолчи, — произнес граф и вздохнул с облегчением, потому что помочился. Теплая жидкость потекла по ногам вниз и закапала из-под покрытой стальными пластинами баски, защищавшей его пах.
Он сжал прямую кишку и, к счастью, остался чистым. Он взглянул направо и увидел, что орифламма по-прежнему развевается, и быстро помолился, чтобы ее поскорее свернули, а его люди освободились для поисков Роланда де Веррека, пославшего ему оскорбительное и угрожающее сообщение с человеком, чью лошадь он прикончил на виду у всей французской армии.
Граф поклялся сделать с Роландом то же, что и с дерзким Вийоном. Он оскопит его за предательство. Эта перспектива успокоила графа.
— Посланники, — сказал кто-то, и он посмотрел в сторону далекого сражения и заметил двух всадников, скачущих обратно через долину.
Они принесут новости, подумал он и вознес молитву, чтобы новости были хорошими и ему не пришлось бы драться, а лишь захватить пленных.
Ужасающий шотландец Скалли прошел мимо Лабруйяда, который подумал, что тот напоминает какое-то создание из ночных кошмаров. Кровь пропитала его жиппон, так что красное сердце Дугласа выглядело так, будто разорвалось.
На его рукавицах и наручах, защищавших предплечья, была кровь. Забрало было поднято. Он бросил на графа свирепый взгляд и зашагал к кардиналу.
— Мне нужен магический меч, — сказал ему Скалли.
— Что говорит это животное? — спросил кардинал отца Маршана, восседавшего на кобыле рядом с Бессьером. Скалли говорил по-английски, и даже если бы кардинал понимал этот язык, он ни за что бы не разобрал шотландский акцент.
— Что такое? — спросил отец Маршан Скалли.
— Скажи ему, чтобы дал мне магический меч!
— Злобу?
— Дай ее мне! Ублюдки ранили моего лорда, и я собираюсь их прикончить! — он выплюнул эти слова, таращась на кардинала, как будто хотел начать свою месть, вспоров Бессьеру выпирающее брюхо.
— Тот лучник, — продолжал Скалли, — считай, он труп. Я видел этого ублюдка! Стрелял в моего лорда, когда тот был уже на земле! Просто дай мне магический меч!
— Ваше преосвященство, — отец Маршан снова заговорил по-французски, — это отродье жаждет получить Злобу. Он выразил желание перерезать врагов.
— Слава Богу, хоть кто-то этого желает, — сказал кардинал. Он гадал, в чьих руках реликвия принесет больше пользы, но похоже, такой человек был уже избран. Он взглянул на шотландца и содрогнулся при виде его грубой внешности, потом улыбнулся, сделал благословляющий жест и протянул меч Скалли.
И где-то протрубил горн.
В первом ряду англичан показался принц Уэльский, позади него высоко развевался его яркий флаг, самый большой на стороне англичан, и французы ответили ревом и возобновлением атаки, но англичане тоже выкрикнули свой боевой клич и ринулись вперед.
Щиты грохотали о щиты, вздымалось и опускалось оружие, и теперь уже англичане продвинулись вперед. Воины, которым доверили охранять принца Уэльского, были из самых опытных и свирепых во всей армии.
Они прошли через многие битвы, от Креси до мелких стычек, и дрались с хладнокровной безжалостностью. Ближайшие к принцу два француза в тот же миг упали. Ни один не был убит.
Одного наполовину оглушил удар булавой, и он упал на колени, а другому удар топора пришелся на правый локоть, раздробив кость и оставив безоружным.
Товарищи оттащили его назад, и это отступательное движение распространилось на ближайших французов. Наполовину оглушенный воин попытался встать, но принц толкнул его обратно на землю и наступил на покрытое доспехами запястье.
— Прикончи его, — велел он воину, следовавшему за ним, который своей закованной в сталь ногой открыл забрало лежащего на земле человека и вонзил острие меча. Кровь брызнула на принца.
— Расступитесь! — прорычал принц. Он сделал шаг вперед и взмахнул топором, ощущая, как удар отдался дрожью в его руках, когда клинок вошел кому-то в районе пояса. Он вывернул топор и ткнул им вперед.
Рукоять венчал стальной шип, который оставил вмятину на кирасе раненого, но не пробил ее. Тот зашатался, а принц сделал еще шаг вперед и провел своим тяжелым оружием по шее, острое лезвие прошло через кольчужную бармицу , прикрепленную к шлему и закрывавшую шею и плечи.
Воин покачнулся, и принц толкнул его на спину и замахнулся на другого врага. Он дрался без забрала и хорошо видел дофина Карла, находившегося не более, чем в десяти шагах.
— Сразись со мной! — прокричал он по-французски. — Ты и я! Карл! Сразись со мной!
Тощий и неуклюжий дофин не потрудился ответить. Он видел, как принц Уэльский сбил человека топором, и заметил француза, который ткнул принца укороченной пикой, порвав его жиппон.
Под жиппоном принц носил кирасу и кольчугу. Пика ударила еще раз, и принц опустил топор на плечо противника.
Дофин увидел, как огромный клинок прошел через доспехи и хлынула яркая кровь.
— Назад, ваше высочество, — сказал один из защитников дофина.
Он понял, что вражеский принц намерен пробить себе путь к наследнику французского трона. Этого не должно было случиться.
А англичане дрались, как демоны, так что это могло бы случиться, если он не вмешается.
— Назад, ваше высочество, — повторил он, на этот раз оттаскивая дофина.
Дофин молчал. Он поразился тому, как мало испытывал страха в начале битвы. Конечно, его защищали, и избранные для этого рыцари были чрезвычайно умелыми бойцами, но дофин пытался сделать всё, на что был способен.
Он с силой ткнул мечом во вражеского рыцаря и решил, что ранил его. Он был просто зачарован, наблюдая за битвой своими умными глазами, и хотя она ужаснула его кровавой резней, но также и заворожила.
Это был дурацкий способ решать важные вопросы, подумал он, потому что когда начнется стычка, решение будет зависеть от воли случая. Должен же быть более разумный способ победить врага?
— Назад, сир! — прорычал ему воин, и дофин позволил, чтобы его оттащили назад через проем в изгороди. Он гадал, сколько времени они уже сражаются.
Казалось, что несколько минут, но теперь он увидел, что солнце стоит высоко над деревьями, так что, должно быть, по меньшей мере час!
— Как быстро бежит время, — произнес он.
— Вы что-то сказали, сир? — прокричал воин.
— Я говорю, время бежит быстро!
— Господи Иисусе, — сказал воин. Он смотрел на принца Уэльского, тот самоуверенно возвышался над человеком, которого только что сбил с ног своим окровавленным топором.
Принц потряс топором в сторону отступающих врагов.
— Вернитесь! — прорычал он.
— Он глупец, — озадаченно произнес дофин.
— Сир?
— Я сказал, он глупец!
— Глупец, который умеет драться, — отозвался воин, пытаясь сдержать восхищение.
— Он этим наслаждается, — отметил дофин.
— А почему бы нет, сир?
— Только глупец может таким наслаждаться. Для глупца это настоящий рай, и он качается на волнах своего идиотизма.
Защитник дофина решил, что восемнадцатилетний принц сошел с ума, и почувствовал прилив гнева из-за того, что ему доверили жизнь этого бледного и слабого создания со впалой грудью, длинными руками и короткими ногами, а теперь, похоже, и мозги его размягчились, как сыр.
Принц должен выглядеть как принц, например, как принц Уэльский. Как ни ненавистна была эта мысль, французы вынуждены были признать, что вражеский принц выглядит, как настоящий правитель во всем своем великолепии, широкоплечий и забрызганный кровью.
Он выглядел, как настоящий воин, а не просто бледная копия человека. Но бледная копия была дофином, так что его защитнику пришлось ответить уважительно.
— Мы должны послать гонцов вашему отцу, — сказал он, — королю.
— Я знаю, кто мой отец.
— Мы должны потребовать подкрепления, сир.
— Сделай это, — велел дофин, — но убедись, что посылаешь самых глупых из глупцов.
— Глупцов, сир?
— Пошли гонцов! Сейчас же!
Итак, французы послали за подкреплением.
Громила с моргенштерном бросился к Томасу, а вместе с ним атаковали и его товарищи, один с кистенем, а другой с алебардой. По мере приближения они выкрикивали свой боевой клич.
По бокам Томаса стояли Карил и Арнальдус, немец и гасконец, оба закаленные воины, Карил занялся человеком с алебардой, а Арнальдуса вызвал на бой воин с каменным лицом, в руках которого был кистень.
В руках у Томаса все еще была укороченная пика. Он бросил ее.
Высокий взмахнул моргенштерном. Томас взглянул вверх и увидел капли крови, разлетающиеся с шипов, когда оружие прорезало небо. Теперь сам он был безоружен, так что просто сделал шаг вперед, за зону удара, обхватил громилу своими руками лучника и сжал его, поднимая.
Арнальдус принял удар кистеня на щит и теперь правой рукой рубанул топором но ноге противника. Карил последовал примеру Томаса и шагнул вперед, вне зоны удара длинной алебарды, ткнув булавой противнику в пах. А потом еще раз.
Томас услышал пронзительный крик. Он сжимал своего врага. Кистень царапнул его по спине, разрывая кольчугу и кожаную куртку. Французы всё прибывали, но прибывали и эллекены.
Человек с алебардой согнулся пополам, и это было приглашением для Карила, с благодарностью его принявшего. Он перехватил булаву ближе к навершию, укоротив замах, и обрушил ее на затылок француза.
Один раз, другой, и воин молча упал, а Карил вытащил кинжал и воткнул его под нижнюю кромку нагрудника громилы, зажатого в руках Томаса. Кинжал Карила скользнул вверх под ребрами врага.
— Иисусе! Иисусе! — закричал тот. Томас плотнее сжал свои объятья. Громиле следовало отпустить моргенштерн и попытаться сломать Томасу шею, но он упрямо держал оружие, пока Карил вонзал свой тонкий и длинной клинок все дальше, а воин кричал громче.
Томас почувствовал запах дерьма. Он сжал изо всех сил, и Карил снова ткнул кинжалом, засунув его глубоко под край нагрудника, так что перчатка скрылась под сталью, в изрезанной кольчуге и ткани.
— Можешь бросить его, — сказал Карил.
Человек грузно упал. Он дрожал и ловил воздух ртом.
— Бедный ублюдок, — сказал Карил. — Пришлось познакомиться с ним поближе.
Он подобрал свою булаву, поставил ногу на грудь корчащегося человека и стукнул булавой ему по шлему.
— Удачи в аду, — произнес он. — Передай от нас привет дьяволу.
Французы отступали. Шаг за шагом, смотря в глаза врагу, но они продвигались в обратном направлении вдоль изгороди или пытались пробить себе путь через спутанные колючие ветви.
Англичане и гасконцы их не преследовали. Всадники позади строя крикнули им:
— Держать строй! Не преследовать! Пусть уходят!
Возникло искушение погнаться за французами и захватить богатых пленных, но это преследование проделало бы брешь в строю, а если это не удалось французам со своей сталью, то и англичанам не стоит так поступать из жадности. Они остались в строю.
— Тебе стоит попытаться драться с оружием, — сказал Томасу Карил, развеселившись.
У Томаса пересохло во рту. Он едва мог говорить, но как только французы ушли, появились женщины из английского обоза с наполненными речной водой бурдюками. Их было недостаточно, чтобы каждый мог утолить жажду, но люди выпили то, что имелось.
А в долине протрубили горны.
Враг снова приближался.
Первый гонец, добравшийся до короля, был весь в пыли. Пот прочертил дорожки по пыльному лицу. Его лошадь побелела от пота. Он спешился и преклонил колено.
— Мой господин, — сказал он, — ваш сын принц просит подкрепления.
Король обозревал дальний холм. Он мог разглядеть знамена англичан через самый широкий проем в изгороди.
— Что произошло? — спросил он.
— Враг ослаб, сир. Сильно ослаб.
— Но не сломлен.
— Нет, сир.
Прибыли еще два посланника, и король получил полное представление о том, что произошло этим утром. Гонцы восхваляли его старшего сына, рассказывая, как дофин великолепно сражался, во всех этих историях король сомневался, но сделал вид, что поверил.
Что действительно было похоже на правду, так это то, что англичане слабели, но дисциплинированно держали строй.
— Они упрямы, сир, — заявил один из гонцов.
— Ах да, упрямы, — туманно выразился король. Он наблюдал, как войска его старшего сына отходят с дальнего холма. Они шли медленно, должно быть, изнуренные таким долгим сражением.
Обычно схватки между латниками заканчивались через каких-нибудь несколько минут, но армии, по-видимому, сражались по меньшей мере час.
Король смотрел, как раненый взбирается по холму, хромая и используя меч в качестве посоха для опоры при ходьбе.
— Мой сын не ранен? — спросил он гонца.
— Нет, сир, слава Богу, сир.
— И правда, слава Богу, — согласился король, а потом подозвал графа Вентадура. — Отправляйся к дофину, — приказал он ему, — и скажи, что он должен покинуть поле битвы.
— Покинуть поле битвы?
— Он наследник и дрался уже достаточно. Он доказал свое мужество, а теперь должен находиться в безопасности. Скажи ему, чтобы скакал в Пуатье вместе со своими придворными. Я присоединюсь к нему вечером.
— Да, сир, — ответил граф и приказал привести лошадь. Он знал, что с этим сообщением послали именно его, потому что дофин не поверит подобному приказу, если только его не принесет человек из ближайшего окружения короля.
А граф решил, что король прав. Наследник престола должен находиться в безопасности.
— И скажи герцогу Орлеанскому, чтобы вступил в битву, — скомандовал король.
— Он должен выступить, сир?
— Он должен выступить, сражаться и победить! — ответил король. Он взглянул на своего младшего сына, которому было всего четырнадцать.
— Ты не уедешь вместе с Карлом, — сказал король.
— Я не хочу уезжать, отец!
— Ты станешь свидетелем победы, Филипп.
— Мы будем драться, отец? — с жаром спросил мальчик.
— Следующим будет драться твой дядя. Мы присоединимся к нему, если понадобится.
— Надеюсь, что мы ему понадобимся! — сказал Филипп.
Король Иоанн улыбнулся. Он не хотел лишать своего младшего сына радостного возбуждения этого дня, хотя отчаянно надеялся, что он останется в безопасности.
Возможно, думал он, он поведет свои три тысячи воинов, когда битва подойдет к концу, чтобы присоединиться к разгрому англичан. Его люди были самыми лучшими рыцарями и латниками Франции и потому находились в колонне короля.
— Ты увидишь битву, — обещал он сыну, — но должен поклясться, что не отойдешь от меня!
— Клянусь, отец.
Граф Вентадур скакал через колонну под командованием брата короля. Это был кратчайший путь к дофину.
Король увидел, как он доставил послание герцогу, а потом поскакал дальше, чтобы найти дофина, который теперь находился на полпути вниз по склону. Англичане его не преследовали. Они просто ждали за изгородью, и как король надеялся, это было знаком того, что они ослабли.
— Когда герцог атакует, — обратился король к маршалу Клермону, — мы передвинем свою колонну на его прежнюю позицию.
— Да, сир.
Первый грозный удар ослабил англичан. На очереди были еще два.
А потом остался только один.
Потому что как увидел король, не веря своим глазам, его брат тоже решил покинуть поле боя вслед за дофином. Сам герцог Орлеанский не участвовал в сражении, его меч не был покрыт кровью врагов, но он велел привести лошадей и повел войско на север.
— Какого черта? — спросил король у утреннего воздуха.
— Во имя Господа, что он делает? — задал вопрос маршал Клермон.
— Боже правый, — выпалил один из воинов.
— Он отступает!
— Придурок! — закричал король своему брату, который находился слишком далеко, чтобы это услышать. — Ах ты, убогий придурок, трус! Дебильный ублюдок! Кусок дерьма!
Его лицо покраснело, а изо рта брызгала слюна.
— Вперед, знамена! — прокричал король. Он спешился и отдал поводья конюху.
Если его брат не будет драться, то колонне короля, лучшим воинам армии, придется решить исход битвы.
— Трубите в горны! — крикнул король, по-прежнему в гневе. — Дайте мне этот чертов топор! Трубите в горны! Вперед, на юг! Вперед!
Зазвучали горны, забили барабаны, и орифламма двинулась навстречу врагу.
— Что они делают? — принц Уэльский взобрался на коня, чтобы лучше разглядеть врага, и то, что он увидел, его встревожило. Вторая колонна французов двигалась на север. — Они планируют атаковать наш правый фланг? — предположил он.
— И одновременно наш центр, сир, — умудренный в войнах сир Реджинальд Кобэм наблюдал за продвижением последней французской колонны. Над ней реяла орифламма и королевский штандарт.
Сир Реджинальд наклонился вперед и прихлопнул овода, севшего на шею его коня.
— Может, в конце концов, у кого-нибудь там есть немного здравого смысла?
— У графа Солсбери есть лучники? — спросил принц.
— Много, но достаточно ли у них стрел?
Принц хмыкнул. Слуга принес ему кувшин разбавленного водой вина, но принц покачал головой.
— Убедись, что все остальные напились прежде меня, — приказал он достаточно громко, чтобы эти слова разнеслись на тридцать-сорок шагов.
— Один из возниц привез на вершину холма десять бочек воды, сир, — сказал граф Уорик.
— Правда? Достойный человек! — принц взглянул на слугу. — Найди его! Дай ему марку! — серебряная марка была ценной монетой. — Нет, дай две. Что-то они не слишком энергичны, правда?
Он смотрел на войско герцога Орлеанского, который, как он предположил, собирался напасть на людей графа Солсбери на правом фланге англичан, но к его удивлению, колонна направилась еще дальше на север.
Некоторые сели на лошадей, а некоторые шли пешими, а кое-кто задержался в долине, будто в неуверенности, как поступить.
— Жан! — позвал принц.
— Милорд!
Жан де Грайи, каптал де Буш, большую часть сражения проведший рядом с принцем, подвел коня ближе.
— Сир?
— Что они делают, черт возьми?
— Кавалерийская атака? — предположил каптал, но его голос звучал неуверенно. Если французские рыцари и правда планировали атаковать верхом, то они бы сели на лошадей гораздо дальше от англичан.
Некоторые уже скрылись за далеким горизонтом.
— Или, может, они хотят первыми прибыть в бордели Пуатье? — предположил каптал.
— Какие практичные ребята, — сказал принц. Он нахмурился, наблюдая за отступающими войсками. Около половины колонны герцога Орлеанского направилось на север, а другая половина осталась там, где могла присоединиться к воинам дофина, которые уже вышли из битвы.
Потом некоторые из них понесли знамя герцога Орлеанского на север. Это знамя двигалось не в сторону правого фланга англичан, а упорно направлялось на северо-запад.
— Боже мой, — изумленно произнес принц, — я действительно готов поверить, что ты прав. Они соревнуются в беге, чтобы добраться до лучших шлюх! Вперед, ребята, пришпорьте! — одобрительно прокричал он в сторону исчезающего врага, а потом похлопал коня.
— Не ты, дружок. Ты останешься здесь — он снова посмотрел на войска короля Иоанна, которые теперь приближались. — Он должен быть очень уверен в своих силах, раз отослал войска.
— Или очень глуп, — добавил граф Уорик.
Около принца находилась дюжина воинов. Все они были мудры и опытны, глаза щурились от постоянного разглядывания далекого врага, кожа загорела на солнце, доспехи были исцарапаны и помяты, а рукояти оружия стали гладкими от частого использования.
Они сражались в Нормандии, Бретани, Гаскони, Франции и Шотландии и доверяли друг другу, и, что более важно, им доверял принц.
— Подумать только, — произнес принц, — сегодня утром я рассчитывал стать заложником.
— Уверен, что сейчас Иоанн Валуа принял бы предложение, сир, — сказал граф Уорик, отказываясь называть Иоанна королем Франции, на этот титул претендовал Эдуард Английский.
— Не верю своим глазам, — отозвался принц. Он нахмурился в сторону отступающих французских войск, которые, по-видимому, действительно покидали поле битвы, не только усталые люди дофина, но и свежие силы герцога Орлеанского.
Некоторые остались, и эти воины присоединились к колонне короля.
— Полагаю, они думают, что этих людей будет достаточно, — он указал на приближающихся латников.
Большой штандарт короля, сияющий золотом на голубом, достиг дна долины, и теперь большая масса людей в доспехах взбиралась на холм.
— Милорд, — принц повернулся к капталу, — у тебя есть всадники?
— У меня шестьдесят людей верхом, сир. Остальные в строю.
— Шестьдесят, — задумчиво произнес принц. Он снова взглянул на приближающихся французов. Шестидесяти недостаточно. В его понесшей потери армии, должно быть, примерно столько же людей, что и в приближающейся колонне короля Франции, но враг полон сил, а люди принца устали, и он не хотел ослаблять и без того истощенный строй, забрав из его рядов латников. Но потом ему в голову пришла светлая мысль. — Возьми с собой сотню лучников. Всех верхом.
— Сир? — спросил граф Уорик, гадая, что задумал принц.
— Они планируют нанести нам сильный удар, — сказал принц, — так давайте посмотрим, понравится ли им самим получить удар, — он повернулся к капталу: — Пусть сначала займутся нами, милорд, а потом напади на них сзади.
Каптал улыбался. Улыбка не была приятной.
— Мне нужен английский флаг, сир.
— Чтобы они знали, кто их убивает?
— Чтобы ваши лучники не решили потренироваться в стрельбе по нашим лошадям, сир.
— Боже мой, — сказал Уорик, — вы собираетесь напасть на армию со ста шестьюдесятью воинами?
— Нет, мы собираемся разбить армию, — ответил принц, — с помощью Господа, Святого Георгия и Гаскони! — принц наклонился в седле и похлопал каптала по руке.
— Ступай с Богом, милорд, и сражайся как дьявол.
— Даже дьявол не дерется так, как гасконец, сир.
Принц засмеялся.
Он чуял победу.

Глава шестнадцатая

Роланд де Веррек провел всю битву верхом. Он ощутил бы дискомфорт, сражаясь пешим, не потому что у него не было опыта таких схваток, а потому что в строю у него не было близких друзей.
Люди дрались парами и группами, объединенные родственными или дружескими отношениями и поклявшись защищать друг друга. У Роланда де Веррека в этой армии не было родственников, а его дружеские связи были сомнительными, а кроме того, он жаждал найти своего врага.
Когда французы в первый раз прорвались через проемы в изгороди и отбросили строй англичан, Роланд поискал среди знамен зеленого коня Лабруйяда, но не увидел его.
Поэтому он подвел свою лошадь поближе к принцу Уэльскому, хотя и не настолько близко, чтобы привлечь к себе внимание, и всматривался через самый широкой проем в живой изгороди в поисках зеленого коня среди двух колонн, готовящихся к атаке, но по-прежнему не мог его найти.
Едва ли это было сюрпризом. Ожидающие колонны расцветились множеством знамен, флагов и вымпелов, а ветер был слишком слаб, чтобы развернуть их, так слаб, что человек, держащий орифламму, махал ей из стороны в сторону, чтобы ее можно было разглядеть.
Это полотнище, похожее на ярко-красную рябь, приближалось к английскому холму.
К нему присоединился Робби. У шотландца, как и у Роланда, не было друзей в этой армии. Конечно, он мог считать своим другом Томаса, но эта дружба была отмечена щедростью с одной стороны и неблагодарностью с другой, и Робби чувствовал себя пристыженным.
Со временем дружба могла быть восстановлена, но пока Робби не думал, что Томас доверил бы ему стоять плечом к плечу в битве, поэтому, как и Роланд, он наблюдал за сражением, стоя позади строя.
Он смотрел, как англичане встретили атаку французов, остановили ее и отразили. Он слышал всю боль сражения, крики покалеченных сталью людей, наблюдал, как французы снова и снова пытались прорвать строй, и видел, как они пали духом.
Они отступили. Оставили тела лежать, больше тел, чем у англичан, гораздо больше, но обороняться всегда проще. Англичане должны были лишь держать строй.
Тем воинам, которым не особо хотелось вступать в сражение, не оставалось другого выбора, кроме как стоять рядом с соседями, им не нужно было выступать вперед и начинать битву, это французам нужно было продвинуться.
Самые робкие могли задержаться, предоставив драться храбрейшим, и это означало, что храбрейшие часто оставались в одиночестве против полудюжины обороняющихся, и именно французы понесли большие потери из-за своей храбрости. Теперь всё это должно было начаться снова.
— Что теперь будет? — внезапно спросил Роланд.
Робби взглянул на приближающихся французов.
— Они придут сюда и будут драться, кто знает?
— Я не об этом, — сказал Роланд. Он тоже смотрел на приближающихся французов. — Они припасли лучших на потом, — добавил он.
— Лучших?
Теперь Роланд мог рассмотреть некоторые флаги, потому что знаменосцы размахивали ими туда-сюда.
— Вентадур, — сообщил он. — Даммартен, Бриенн, Э, Бурбон, Поммье. И еще королевский штандарт.
— Так о чем ты?
— В смысле, что будет после битвы?
— Ты женишься на Бертийе.
— Да, с Божьей помощью, — сказал Роланд, прикоснувшись к голубому шелковому шарфу на своей шее. — А ты?
Робби пожал плечами.
— Я останусь с Томасом, наверное.
— Не поедешь домой?
— Сомневаюсь, что в Лиддсдейле мне окажут теплый прием, только не сейчас. Мне придется создать себе новый дом.
Роланд кивнул. Он по-прежнему наблюдал за приближающейся колонной.
— А мне придется заключить мир с Францией, — задумчиво сообщил он.
Робби похлопал лошадь по шее, этот пегий боевой конь был подарком Томаса.
— Я думал, твои земли были в Гаскони?
— Да.
— Тогда присягни принцу Уэльскому. Он восстановит тебя в правах.
Роланд покачал головой.
— Я француз, — сказал он, — и буду просить прощения у Франции, — он вздохнул. — Полагаю, это обойдется в круглую сумму, но с деньгами все возможно.
— Просто убедись, что убьешь его быстро, — сказал Робби. — Я тебе помогу.
Роланд не сразу ответил. Он заметил промелькнувший в рядах противника зеленый цвет и всматривался в это место. Был ли это зеленый конь?
— Быстро? — спросил он через некоторое время, по-прежнему не отводя глаз.
— Ты думаешь, я замучаю Лабруйяда до смерти? — его голос звучал обиженно. — Может, он и заслужил пытки, но его смерть будет быстрой.
— В смысле, убей его до того, как у него появится шанс сдаться в плен.
Роланд наконец отвернулся от приближающихся французов. Его забрало было поднято, он нахмурился.
— Сдаться в плен?
— Лабруйяд стоит целого состояния, — объяснил Робби. — Если для него дела пойдут плохо, он просто сдастся в плен. Он скорее заплатит выкуп, чем ляжет в могилу. Так ты поторопишься?
— Боже ты мой, — произнес Роланд. Он не задумывался о такой вероятности, но ведь это было так очевидно! Он мечтал о том, как освободит Бертийю своим мечом, но Робби был прав. Лабруйяд ни за что не станет драться. Он сдастся.
— Поэтому убей его очень быстро, — сказал Робби. — не давай ему возможности сказать ни слова. Быстро бросайся на него, не обращая внимания на мольбы о пощаде, и убей.
Он помедлил, наблюдая за Роландом, который вновь обратил взгляд на приближающегося противника.
— Если, конечно, он там, — добавил Робби.
— Он там, — с горечью произнес Роланд. Теперь он увидел зеленого коня. Он находился на левом фланге французов, в арьергарде колонны короля.
Ему придется каким-то образом пробить себе путь через всю колонну, если он хочет освободить Бертийю, и он знал, что это безнадежно. Ему придется убить слишком многих, и даже если он в этом преуспеет, то даст Лабруйяду слишком много времени для того, чтобы заметить приближающуюся смерть.
Робби был прав, ему нужно убить быстро, а он не знал, каким образом это можно сделать.
И в этот момент раздался топот копыт. Он обернулся и увидел всадников, собирающихся под деревьями, и предположил, что они готовятся к атаке.
— Мне нужна пика, — произнес он.
— Нам нужны две пики! — добавил Робби.
Они развернули лошадей и отправились искать пики.
Граф Лабруйяд обо что-то споткнулся. Его забрало все еще было поднято, но вниз смотреть было трудно, потому что нижняя кромка шлема, защищавшая его челюсть, упиралась в бармицу и верх толстого нагрудника, но он заметил брошенную булаву в пятнах крови и волосах.
В животе забурлило. На земле тоже была кровь, очевидно, вытекшая из воина, пытавшегося отползти или прохромать обратно после первой атаки на англичан. Он замедлил шаг, убедившись, что находится в самых последних рядах королевской колонны.
Сразу за ним находились барабаны, барабанщики били своими палочками по натянутым козьим шкурам, производя жуткий, оглушающий шум. Бряцали доспехи.
Граф весь взмок, пот стекал по лицу и щипал глаза. Он устал от долгой ходьбы вниз с плоской вершины холма, а теперь приходилось еще хуже, потому что он шел вверх, каждый шаг доставался с усилием, мышцы на ногах причиняли лишь боль, в животе бурлило, и он чуть не обделался.
Он споткнулся о растоптанную виноградную лозу, но смог устоять на ногах. Протрубили горны.
Кто-то крикнул:
— Стрел нет!
— У ублюдков кончились стрелы!
— Можно не опускать забрало! — прокричал еще кто-то, и как раз в этот момент слева мелькнула стрела, вонзилась в ряды воинов и, скользнув по наплечнику, наконечник-шило вошел в землю.
Прилетало всё больше стрел, и все французы начали опускать забрала. Звук стучащих по доспехам стрел походил на град из металла.
Один из барабанщиков был сражен и упал навзничь, с огромным барабаном поверх окровавленного живота, извергнув из себя смесь крови и рвоты.
— О Боже, — простонал граф Лабруйяд. В его желудке бултыхалось вино. Он почувствовал тошноту. Многие всю дорогу пили для храбрости, а теперь вино рвалось обратно, и он споткнулся, пробираясь вперед.
Он почти ничего не мог разглядеть через узкие щели забрала. Он хотел лишь, чтобы из его кишечника ничего не вылилось и чтобы этот ад закончился.
Он молил Господа, чтобы эти воодушевленные глупцы впереди атакующих прорвали английский строй и добили вражеских глупцов. Если повезет, он сможет захватить пленника, за которого получит большой выкуп, но по правде говоря, ему было всё равно. Он просто хотел, чтобы все это закончилось.
Поток стрел истощался. У лучников на правом фланге англичан их осталось совсем немного, и большинство побросали луки и взяли в руки алебарды или булавы, наблюдая, как враг приближается к изгороди.
Король Франции направлялся в сторону самого широкого проема в изгороди, где заметил большое знамя, обозначающее присутствие там принца Уэльского.
Его сын Филипп находился рядом в окружении защищавших их воинов. Еще семнадцать человек надели цвета короля, чтобы обмануть англичан.
Все они были прославленными рыцарями, членами королевского ордена Звезды, план заключался в том, что англичане погибнут, атакуя их, и тем ослабят свою армию.
— Держись рядом со мной, Филипп, — сказал король сыну.
— Да, отец.
— Сегодня в Пуатье мы устроим праздник, — добавил король. — У нас будут музыканты!
— И пленники?
— Дюжины пленников, — ответил король Иоанн. — Сотни пленников! И мы сошьем тебе ночную сорочку из жиппона принца Уэльского.
Филипп засмеялся. У него был меч и щит, хотя никто не ждал, что он будет драться, и четыре рыцаря Звезды были назначены его защитниками.
Передние ряды французов теперь стекались к проему в живой изгороди.
— Да здравствует Сен-Дени! — кричали они. — Да здравствует Сен-Дени!
Строй атакующих стал неровным.
Охваченные воодушевлением подались вперед, а трусоватые намеренно медлили, и французский строй деформировался. Англичане молчали. Король бросил на них взгляд сквозь идущие перед ним ряды воинов и увидел серый ряд потрепанной стали под изодранными флагами.
— Сен-Дени! — прокричал он. — Да здравствует Сен-Дени!
Кардинал Бессьер находился в сотне шагов позади атакующих французов. Он был по-прежнему верхом и в сопровождении отца Маршана и трех латников.
Он был в ярости. Предполагалось, что французскую армию ведут люди, знающие свое дело, опытные воины, но первая атака всадников полностью провалилась, вторую отразили, а теперь по меньшей мере половина армии покинула поле боя, некоторые даже не пытались сражаться.
То, что должно было стать легкой победой, висело на волоске, но несмотря на свой гнев, он по-прежнему держался уверенно. Колонна короля была сильнейшей из трех и состояла из людей с отличной репутацией.
Это были свежие силы, а враг устал, и с Божьей помощью король одолеет врага. Орифламма по-прежнему развевалась. Кардинал подумывал вознести молитву, но обычно он не решался положиться на помощь Господа, предпочитая доверять собственному уму и хитрости.
— Когда англичане будут разгромлены, — сказал он отцу Маршану, — не забудь забрать Злобу у этого шотландского животного.
— Конечно, ваше преосвященство.
И к удивлению кардинала, при воспоминаниях о мече Святого Петра у него возник внезапный прилив надежды. Он лучше прочих знал фальшивую сущность большинства реликвий и какую роль подобные вещи играли в обмане легковерных.
Любой обломок старой кости, козы ли, быка или казненного вора, мог быть с триумфом выдан за костяшку пальца мученика, но несмотря на свой скепсис, он был уверен, что Злоба действительно являлась мечом рыбака.
Она не могла подвести. Сами ангелы будут сражаться за Францию, а победа выдвинет Луи Бессьера на трон Святого Петра.
— Идите же! — крикнул кардинал воинам впереди, хотя они были слишком далеко, чтобы услышать.
И французы пошли в атаку.
— Да здравствует Сен-Дени!
Томас скакал на север вдоль английского строя. Он слышал, как приближаются французы, воздух наполнился грохотом их больших барабанов, и ему было любопытно узнать, что происходит.
До этого момента он принял участие в коротком и жестоком отражении атаки всадников у брода, а потом в такой же короткой и свирепой битве за изгородью.
Что произошло в остальных частях поля боя, оставалось загадкой, и он поскакал, чтобы разузнать это, и через самый широкий проем в живой изгороди увидел, что приближается новая французская атака.
Однако было довольно странно, что у далекой линии горизонта больше нет французов, кроме нескольких отдельных всадников, которые, на его взгляд, подобно ему наблюдали за ходом битвы.
Он уже готов был развернуться, чтобы рассказать своим людям о том, что обнаружил, и предупредить, чтобы готовились к новому сражению за изгородью, когда раздался голос:
— Ты лучник?
Томас решил, что этот вопрос адресован кому-то другому, и проигнорировал его, но потом внезапно осознал, что вопрос был задан по-французски, и это показалось странным.
Он повернулся и увидел человека в черной ливрее с серебряными двустворчатыми моллюсками на желтом поле. Человек смотрел прямо на Томаса.
— Я лучник, — отозвался Томас.
— Мне нужны лучники на лошадях! — человек был молод, но его вид безошибочно выдавал уверенность и высокий ранг. — Возьмите оружие для рукопашной!
— Могу привести тебе по меньшей мере шестьдесят лучников, — отозвался Томас.
— Быстро!
Французы входили через проем, выкрикивая свой боевой клич, и как и прежде, столкнулись с английским строем, и как и прежде, сталь встретилась со сталью.
— Быстро сомкнуть ряды! — прорычал кто-то по-английски. — Держать строй!
Горны наполнили небо шумом, барабаны грохотали, воины выкрикивали свои боевые кличи, а Томас скакал, остановившись только когда достиг южного края строя, который еще не участвовал в сражении.
— Карил! Будет такая же битва, как и раньше! Просто удерживай их! Сэм! Мне нужен каждый лучник, у которого есть лошадь. Принеси топоры, мечи, булавы, в общем, всё, чем можно убить, и быстро!
Томас гадал, кем был тот человек в черном жиппоне и на что, во имя Господа, он согласился. Его люди бежали к лесу, где Кин привязал лошадей.
— Кин, — прокричал Томас, — дай мне алебарду!
Ирландец принес алебарду, а потом вскочил на свою лошадь.
— Я тоже еду. Куда мы направляемся?
— Понятия не имею.
— Загадочная поездка, да? Мы делали так дома. Просто едешь, а там будь что будет. Обычно она заканчивалась в трактире.
— Сомневаюсь, что такова наша цель, — сказал Томас, а потом повысил голос. — Со мной! — он вновь направил лошадь на север. Слева от него шумела битва.
Английский строй состоял из четырех рядов, и он держался. Воины в задних рядах поддерживали тех, что в передних, или просовывали укороченные пики между своими товарищами, а два всадника позади строя втыкали пики в каждого врага с поднятым забралом.
В проеме скопилась большая масса французов, над ними развевались знамена, но большинство еще находились с другой стороны изгороди, ожидая, пока передние атакующие расчистят им место.
— За мной! — крикнул человек в черном жиппоне. С ним было около шестидесяти воинов, носивших его черно-желтые цвета, и Томас с лучниками последовали за ним к лесу.
К ним присоединились и другие лучники, все они следовали за человеком в черном на север. Томас увидел, что Робби и Роланд скачут бок о бок, и пришпорил коня, чтобы поравняться с ними.
— Чем мы занимаемся?
— Атакуем с тыла, — ответил Робби и ухмыльнулся.
— Кто командует?
— Каптал де Буш, — сказал Роланд.
— Каптал?
— Это гасконский титул. У него есть определенная репутация.
— Боже мой, подумал Томас, но, должно быть, он и правда хорош. Насколько он видел, у каптала было меньше двух сотен человек, и он планировал напасть на французскую армию?
Большинство из них были верховыми лучниками, а не опытными латниками, но если каптал и испытывал какой-то трепет, то не выдавал этого. Он повел воинов вниз по холму, оставаясь под прикрытием леса и заехав далеко в тыл колонны графа Солсбери, защищавшей правый фланг английского строя.
Там шло яростное сражение. Большая часть позиции графа находилась по другую сторону изгороди, а склон, ведущий к англичанам, был пологим, так что французы напали с северного края изгороди и были встречены латниками и лучниками.
Некоторые французы попались в канавы. Лучники дрались ручным оружием, круша людей в доспехах со всей наработанной тренировками с луком силой. Томас бросил взгляд на это сражение, а потом вновь скрылся в лесу. Под копытами его коня затрещали желуди.
Люди пригибались под ветвями дубов и каштанов. Несколько латников были вооружены длинными пиками, которые нужно было очень аккуратно пронести сквозь густой лес, но они двигались медленно.
Нужно было беречь силы лошадей, и каптал перешел на рысь, в уверенности, что враг их не видит. Звук сражения затухал по мере того, как они продвигались на север.
Они въехали в долину, пересекли тонкий ручеек и забрались на дальний склон, это было поле, покрытое остатками соломы. Деревья заслоняли горизонт на севере и западе.
Незадолго до того, как они достигли северного леса, каптал повернул коня влево и поскакал в гущу дубов, венчавших холм.
Когда Томас пригнулся и нырнул в чащу, он заметил, что невысокие холмы на севере заполнены отступающими людьми. Почему? Французы потерпели поражение, которое ускользнуло от его внимания?
Но тем не менее, они были там, сотни и сотни воинов направлялись на север, в то время как на английском холме все еще шло сражение.
Маленькая ящерица перебежала дорогу Томасу. Это хорошее предзнаменование или плохое? Как бы ему хотелось, чтобы сейчас при нем оказалась высушенная собачья лапа, которую он раньше носил на шее в качестве талисмана, лапа, принадлежавшая, как он похвалялся, Святому Гинфорту — единственному псу, причисленному к лику святых.
Как мог пес стать святым? Он перекрестился, вспомнив, что не исповедался перед битвой и не получил отпущения грехов.
Если его убьют, подумал он, он отправится в ад. Он снова прикоснулся к тому месту, где раньше находилась лапа, и обуздал лошадь. Теперь все лошади остановились, били копытами по земле и мотали головами.
— Знаменосец! — позвал каптал.
— Сир?
— Английский флаг.
Знаменосец развернул белый флаг с ярко-красным крестом Святого Георгия.
— Оружие, господа, — сказал каптал по-английски с сильным акцентом. Он улыбнулся, его зубы белели на фоне загорелой кожи, затененной шлемом. — А теперь уничтожим их!
С этими словами он пришпорил коня и выехал из леса. Латники и лучники последовали за ним, и когда Томас выбрался на солнечный свет, он внезапно увидел сгрудившуюся у живой изгороди французскую армию и понял, что каптал повел их, описав широкую дугу, так что теперь они приближались к французам с тыла.
Латники с пиками подняли свое оружие. На всех длинных пиках был прикреплен черно-желтый вымпел, цвета каптала.
Перед ними находилась небольшая живая изгородь, но в ней были проемы, и всадники проскользнули через них, вновь собравшись по другую сторону, где каптал пришпорил коня и перешел на галоп.
Мир вокруг Томаса наполнился топотом копыт, этот дьявольский топот сливался в одну мелодию с грохотом барабанов французов, которые, казалось, не замечали всадников, приближающихся с тыла.
Теперь они скакали по лугу. Томас пустил лошадь в карьер. Уже недалеко. Французы находились на расстоянии всего двух выстрелов из лука, и сто шестьдесят всадников рассеялись по полю.
Сначала вниз в небольшую ложбину, а потом вверх по склону, где лошади топтали сломанные виноградные лозы. В вышине развевался флаг Святого Георгия, пики опустились, приготовившись к атаке, шпоры вонзились в коней и кто-то крикнул:
— Святой Георгий!
— Святая Квитерия! — прокричал какой-то гасконец.
— Прикончить их! — прорычал каптал, и всадники позволили своим лошадям мчаться со всей скоростью, а люди в задних рядах французов, где скрывались самые трусливые, обернулись и увидели огромных животных и воинов в доспехах, надвигающихся на них, и были побеждены еще до того, как атакующие достигли цели.
Флаги были брошены, а люди побежали, неуклюже из-за своих доспехов. Через мгновение лошади уже были среди них, пики вонзались в покрытые сталью тела, а топоры рубили кирасы и крушили кости, и осенний воздух наполнился кровавым туманом, а Томас услышал собственный голос как бы со стороны и ощутил крайнее возбуждение.
— Святой Георгий! — и обрушил шип на конце алебарды на шлем француза, предоставив своей лошади самой высвободить оружие.
Барабанщик бросил свой огромный барабан и побежал, но один из всадников повернулся и мимоходом рассек ему череп мечом, перед тем как развернуться обратно, чтобы атаковать французского рыцаря.
Томас снова взмахнул мечом и рассек меч француза. Лошадь встала на дыбы и сбила врага копытами. Сэм убил арбалетчика топором.
— Ненавижу чертовых арбалетчиков! — крикнул он и опустил топор тому на голову. — Как яйцо разбить, — прокричал он Томасу. — Кто следующий?
— Держитесь вместе! — крикнул каптал. Их было всего сто шестьдесят, а колонна короля Франции насчитывала три тысячи воинов, но эти сто шестьдесят рассеяли задние ряды французов, которые теперь в отчаянии бежали на запад. Передние ряды, дерущиеся за изгородью, услышали звуки паники, и вся колонна двинулась обратно, так что англичане триумфально заревели и пошли вперед. Появились и другие всадники, в этот раз со стороны южного конца строя, и эта нестройная атака вновь прибывших довершила панику. Французы и вправду запаниковали. Они бежали, все они, и каптал велел своим людям отступить.
Сто шестьдесят человек разбили армию, но противник по-прежнему сильно превосходил их числом, французы осознали это и начали формировать строй, чтобы отразить атаку всадников.
Трое схватили молчаливого лучника Пита, и Томас с ужасом увидел, как они сбили его лошадь наземь топорами, вытащили Пита из седла и забили до смерти булавами.
Томас поскакал в их сторону, но добрался слишком поздно, он яростно взмахнул алебардой и разрезал клинком шею врага.
— Ублюдки! — прокричал он, а потом быстро развернул лошадь и поскакал прочь от ударов их топоров. Он последовал за капталом на север, за пределы досягаемости французского оружия.
Люди принца вышли за изгородь и напали на французов, которые снова ударились в панику. Они бежали, преследуемые пешими латниками, все большее число которых появлялось из-за изгороди, и всадниками, приближавшимися с юга.
Это походило на сгоняемое пастухами стадо овец. Угрожающие французам всадники приближались, но те не сделали никакой попытки заново сформировать строй, а просто продолжали бежать на запад.
Орифламма исчезла, но Томас мог различить голубой и золото французского штандарта, который по-прежнему реял в центре дезорганизованной толпы.
Все больше и больше англичан и гасконцев хватали своих лошадей, чтобы присоединиться к погоне.
Они отправлялись вниз, в неглубокую долину, а потом вверх, к плоской вершине поля Александра, с которого этим утром атаковали французы, а теперь в атаку пошли всадники.
Группы людей наскакивали на дезорганизованных французов, размахивая оружием, лошади кусались, и паника французов возросла, превратившись в отчаяние, когда их строй распался.
Остававшиеся вместе небольшие группы пытались защищаться. Знатные рыцари выкрикивали, что они богаты, и сдавались.
Английские лучники бросили луки и вложили свою чудовищную силу в топоры, булавы и молоты. Люди вопили, кто кровожадно, а кто от ужаса.
Французская армия теперь потеряла всякий порядок, французов разбивали на все меньшие и меньшие группы, на которые нападали озверевшие в битве воины с потными лицами и стиснутыми зубами, желавшие только одного — убивать.
И они убивали. Француз отражал атаку двух лучников, отбиваясь от ударов их топоров своим мечом, потом он сделал шаг назад, споткнулся о лежащее тело и тоже упал, и лучники ринулись вперед, размахивая топорами, француз вскрикнул, когда клинок вонзился в его плечо, и попытался встать, снова упал и сделал широкий взмах мечом, отразив удар топора.
Томас видел, как француз стиснул зубы, а его лицо передернулось от отчаянных усилий. Он парировал удар другого топора, а потом закричал, когда второй лучник рассек его бедро.
Француз попытался воткнуть в противника меч, выплевывая сломанные от усилий зубы, но этот отчаянный удар был отражен, и топор с хрустом опустился на лицо, а шип алебарды вонзился в живот, тело содрогнулось в чудовищном спазме, когда он умер. На мгновение лицо, выглядывающее из-под шлема, залила кровь, но когда лучники встали на колени, чтобы обыскать тело, она уже исчезла.
Кин спешился и стоял над трупом, живот которого был рассечен алебардой ирландца. Кишки вывалились на жнивье, а рядом с трупом находился одетый в ту же ливрею с желтыми кругами на голубом поле человек постарше с бледным морщинистым лицом, седыми волосами и аккуратно постриженной бородой.
Он носил латы с золотым распятием, украшавшим нагрудник. Лицо было искажено страхом. Очевидно, он сдался в плен Кину, потому что ирландец держал в руках шлем француза, увенчанный крестом и длинным голубым пером, развевавшимся сзади.
— Говорит, что он архиепископ Санса! — сказал Кин Томасу.
— Тогда ты богач. Не отпускай его. Убедись, что никто его у тебя не украдет.
— Этот парень пытался его защитить, — Кин опустил глаза на выпотрошенного воина. — Не очень-то умное решение.
В центре поля шла жестокая схватка, и Томас, взглянув в том направлении, увидел, что французский королевский штандарт еще развевается. На защитников знамени наседали с дикой яростью в попытке пробить путь к королю Иоанну.
Томас проигнорировал эту группу и поскакал южнее, где заметил людей, бегущих вниз по холму в сторону реки Миоссон, но там уже ждали лучники графа Уорика, и французы бежали навстречу смерти.
Кто-то окликнул Томаса, он обернулся и увидел Джейка, одного из своих лучников, ведущего на лошади пленного. Тот носил жиппон с сжатым красным кулаком на фоне оранжевых и белых полос, и Томас не мог удержаться от смеха.
Это был Жослин Берат, поклявшийся отбить Кастийон д'Арбизон.
— Он говорит, что сдастся только тебе, — сказал Джейк, — поскольку я не лорд.
— Как и я, — произнес Томас, а потом перешел на французский. — Ты мой пленник, — сказал он Жослину.
— Такова судьба, — безропотно отозвался Жослин.
— Кин! — прокричал Томас. — Здесь еще один, кого нужно сторожить! Присмотри за обоими, и ты богач!
Томас снова повернулся к Джейку:
— Охраняй их как следует! — воины часто затевали стычки, оспаривая принадлежность пленников, но Томас рассудил, что эллекенов достаточно, чтобы защитить архиепископа и графа Берата от чьих-либо поползновений.
Томас пришпорил коня и направился на север. В этом направлении бежало еще больше французов, отчаянно пытавшихся добраться до безопасного Пуатье. Немногим, очень немногим, удалось отыскать своих лошадей или отнять лошадь у англичанина.
Большинство бежали, спотыкаясь, постоянно подвергаясь нападениям мстительных преследователей, но один скакал прямо на Томаса, и он узнал пегого коня и красное сердце Дугласа, хотя сюрко был настолько пропитан кровью, что на мгновение Томас решил, что он черный.
— Робби! — позвал он, радуясь, что встретил друга, но потом увидел, что это не Робби, а Скалли.
— Он мертв! — крикнул Скалли. — Предатель мертв! А теперь твоя очередь! — он держал в руке Злобу, чей ржавый клинок имел жалкий вид, но был обагрен кровью.
— Выглядит дерьмово, — сказал Скалли, — но это умное оружие.
Он потерял шлем, и в длинных прямых волосах позвякивали кости.
— Я отсек этому сраному Робби голову, — заявил Скалли.
— Один взмах магического меча, и сраный Робби отправился в ад. Видишь? — он осклабился и показал на свое седло, где Томас увидел окровавленную голову Робби, привязанную за волосы.
— Люблю оставлять сраные сувениры после битвы, а этот осчастливит его дядю, — он расхохотался при виде выражения лица Томаса. На шотландца никто не нападал, потому что любой англичанин или гасконец считал, что всадник, не бегущий на север, должен быть на их стороне, даже если, как Скалли, не носит красный крест Святого Георгия.
И теперь Скалли восседал на украденной лошади.
— Может, предпочтешь мне сдаться? — спросил он, а потом внезапно вонзил в коня шпоры, так что тот скакнул прямо на Томаса, застав его врасплох, и он смог лишь ткнуть в шотландца алебардой, а Скалли легко избежал этого неуклюжего удара и взмахнул древним клинком в сторону шеи Томаса, пытаясь обезглавить его, как и Робби.
Томас отдернул алебарду, приподняв ее, и каким-то образом смог отразить удар. Меч и алебарда столкнулись с жесточайшей силой, и Томас подумал, что старый меч должен сломаться, но Злоба осталась цела, а Скалли с ужасающей скоростью размахнулся и нанес удар.
Томас пригнулся. Злоба ударила по шлему, срезав верхнюю часть, и Томас инстинктивно дернул поводья влево и увидел, как меч возвращается, быстрый, как змея, и нацелен на его лицо.
Ему удалось отклониться от пути меча, но он заметил, в какой опасной близости мелькнуло широкое острие. Он попытался проткнуть шотландца шипом на конце алебарды, но Скалли легко отбросил тяжелое лезвие обратно и снова нанес удар, на этот раз вертикально вниз, и клинок с такой силой опустился на шлем Томаса, что наполовину его оглушил, в глазах заискрило, но сталь бацинета устояла, несмотря на то, что он покачнулся в седле, с хрипом пытаясь собраться и нанести удар своей алебардой.
— Боже милосердный, до чего же ты хилый, — дразнил его Скалли. Он ухмыльнулся, ткнул Томаса мечом и захохотал, когда Томас покачнулся в седле.
— Пора поздороваться с дьяволом, англичанин, — сказа Скалли и отвел Злобу назад, чтобы нанести решающий удар, и Томас бросил алебарду, высвободил левую ногу из стремени и прыгнул на шотландца.
Он сомкнул руки вокруг его груди и крепко сдавил, выдернув Скалли из седла, так что оба свалились на землю, и Томас оказался наверху.
Со всей своей силой лучника он ударил Скалли в лицо кулаком, покрытая сталью латная перчатка раздробила скулу и нос.
Он снова ударил, а Скалли попытался его укусить, и Томас вновь направил в его лицо перчатку, но на этот раз распрямив пальцы, которые вошли прямо в левый глаз.
Шотландец издал гортанный вопль, когда вытек глаз, а потом Томас боднул его головой в шлеме и скатился с него, схватил правую руку Скалли, выкрутил ее и выдернул меч.
— Ублюдок, — сказал он, держа меч обеими руками, левая лежала на рукояти сверху, а правая снизу, он приложил клинок к глотке Скалли и надавил со всей силой, чтобы меч прорезал пищевод, сосуды, сухожилия и мышцы. В глотке Скалли все еще булькало, и струя крови хлынула в лицо Томасу, а он продолжал давить, пока рывками выливалась теплая кровь, а потом этот поток ослаб, но Томас все еще резал и давил, пока древний клинок на дошел до кости.
Скалли был мертв.
— Иисусе, — произнес Томас, — слава тебе, Господи, — он стоял на коленях, шатаясь, и уставился на меч. Чудо? Он заметил, что кто-то приделал к старинному клинку новую деревянную рукоять, ставшую скользкой от крови.
Он поднялся. Рядом стояла лошадь Робби, и в приступе гнева он срезал волосы, державшие голову Робби. Она с глухим стуком ударилась о землю.
Он должен найти останки своего старого друга и вырыть могилу, но прежде чем он смог поразмыслить о том, как это сделать, он заметил Роланда де Веррека, беспомощно стоящего перед жирным рыцарем в доспехах.
Толстяк был в бело-зеленом жиппоне, и Томас увидел, как тот вытащил меч и протянул его Роланду. Это был граф Лабруйяд.
По его покрытым доспехами ногам стекало дерьмо.
— Я твой пленник! — громко провозгласил он.
Томас пошел в сторону этих двоих. Сэм и еще полдюжины лучников заметили Томаса и теперь скакали к нему вместе с его лошадью.
— Он сдался, — крикнул Роланд Томасу.
Томас ничего не ответил и продолжал двигаться.
— Я сдаюсь, — громко произнес граф, — и заплачу выкуп.
— Прибей ублюдка! — выкрикнул Сэм.
— Нет! — воздел руки Роланд де Веррек. — Ты не можешь его убить. Это бесчестно, — он запнулся, произнося это английское слово.
— Бесчестно? — с недоверием переспросил Сэм.
— Сэр Томас, — Роланд выглядел отчаянно несчастным, — ведь человек, который сдался в плен, находится под защитой, да?
Томас не обратил внимания на Роланда, как будто вообще его не видел. Он по-прежнему молчал и подошел к графу, держащему протянутый в знак поражения меч.
— По рыцарскому кодексу ему нужно сохранить жизнь, — произнес Роланд. — Это так, сэр Томас?
Томас даже не взглянул на Роланда. Он лишь бросил взгляд на графа, в потом почти с той же скоростью, что и Скалли, замахнулся Злобой, и клинок вошел графу в шею.
Меч скользнул под краем шлема, разрезав бармицу и глубоко погрузившись в толстую шею графа, Томас надавил на клинок со всей своей силой лучника, и в него ударила еще более мощная струя крови, когда граф Лабруйяд упал на колени, а Томас погружал меч все глубже, пока жизнь не покинула глаза Лабруйяда, а его тело не рухнуло на траву.
— Сэр Томас! — возмущенно воскликнул Роланд.
Томас с широко открытыми глазами повернулся к Роланду.
— Ты что-то сказал?
— Он сдался! — запротестовал Роланд.
— Я оглох, — ответил Томас. — Меня ударили по голове, и я ничего не слышу. Что ты говоришь?
— Он сдался!
— Я тебя не слышу, — ответил Томас. Он развернулся и подмигнул Сэму.
В пятидесяти ярдах шла схватка рядом с королем Франции. Его штандарт упал, а знаменосец погиб, и сын пытался помочь отцу.
— Взгляни налево, отец! Направо! Осторожно!
Король дрался топором, хотя никто не пытался его убить, а лишь взять в плен.
Те рыцари, что в качестве приманки носили его цвета, были мертвы или сбежали, но все знали, что это настоящий король, потому что его шлем был увенчан золотой короной, и хотели взять его живым, потому что выкуп за него был бы невообразимо огромным.
Люди пытались схватить короля, дерясь друг с другом, чтобы подобраться к нему поближе, а король крикнул, что может сделать всех их богатыми, но в этот момент два всадника на могучих боевых конях расчистили себе путь через толпу и рявкнули остальным, чтобы сделали шаг назад, если хотят уцелеть.
Граф Уорик и сир Реджинальд Кобэм встретились лицом к лицу с королем Иоанном и принцем Филиппом. Оба спешились и низко поклонились.
— Ваше величество, — сказал граф.
— Я пленник, — произнес король Франции.
— Увы, ваше величество, — отозвался сир Реджинальд, — такова судьба этой битвы.
Короля захватили в плен.
Один из лучников заиграл на дудке, сделанной из овсяной соломы, протяжную и еле слышную мелодию. Горящий костер отбрасывал мерцающий красный отсвет на ветви дуба. Кто-то пел, а другие смеялись.
Принц Уэльский устроил пир для короля Франции, а на плоском холме, где закончилось сражение, над мертвыми заливались трелями птицы.
Смерть прошла по всему пути до ворот Пуатье, потому что так далеко зашли в преследовании врага англичане и гасконцы, и жители Пуатье, опасаясь вторжения, отказались открыть ворота, так что беглецы оказались в ловушке под городскими стенами, и там пали все до последнего.
Старая римская дорога, что вела в город, была усыпана мертвыми, а живые сели вокруг костров, пожирая ту провизию, которую награбили в покинутом лагере врага.
Томас присоединился к погоне, он скакал вместе с Сэмом и дюжиной лучников. Все эти лучники разбогатели бы, захватив добычу, но Томас ехал не для того, чтобы найти драгоценности, доспехи или дорогостоящую лошадь.
— Ты нашел его? — спросила Женевьева. Она сидела рядом, положив голову ему на плечо, а к ней прислонился Хью.
— Я нашел их обоих.
— Расскажи еще раз, — попросила она, желая, как ребенок, услышать знакомую и утешительную историю.
И Томас рассказал ей, как он наткнулся на Бессера и как латники кардинала попытались защитить хозяина, и как Сэм с лучниками убили их, а Томас встретился лицом к лицу с Маршаном, который громко объявил, что он священник, а не участник сражения, и Томас выпотрошил его Злобой, так что кишки выскользнули из-под рясы, растеклись по седлу и потом шлепнулись на землю, а Томас засмеялся.
— Это плата за глаз моей жены, ублюдок, — у него возникло искушение оставить священника умирать в агонии, но потом он добил его еще одним ударом Злобы.
Кардинал Бессьер молил о пощаде.
— Ты участвовал в сражении, — сказал Томас.
— Нет! Я кардинал! Я тебе заплачу!
— Не вижу красной шапки, только шлем, — произнес Томас, и кардинал попытался сорвать с головы бацинет, а потом завопил, увидев приближающуюся Злобу, крик прекратился лишь тогда, когда меч Святого Петра проткнул ему глотку. И лишь тогда Томас вернулся на поле битвы, где ныне лежали под звездным небом мертвые.
Роланд был с Бертийей.
— Я должен был кричать тебе громче, — сказал он Томасу. — Я не знал, что ты оглушен.
— Это была ужасная ошибка, — с серьезным лицом солгал Томас, — и я приношу свои извинения.
— Это не было бесчестно, — заявил Роланд, — потому что ты не знал, что он сдался. Он еще держал меч, а ты был оглушен.
— То была воля Господа, — сказала Бертийя. Она сияла.
Роланд кивнул.
— То была воля Господа, — согласился он, а после небольшой паузы добавил: — А Злоба?
— Она пропала, — ответил Томас.
— Где?
— Там, где ее никто не сможет найти, — сказал Томас.
Он положил Злобу в самом большом проеме в живой изгороди, где воины складывали брошенное во время битвы оружие. Хорошее складывали в одну кучу, а дешевое и бесполезное — в другую.
Там были сломанные мечи, разбитые арбалеты, топор с погнутым лезвием и несколько ржавым фальшионов.
— Что с ними будет? — спросил Томас у человека с эмблемой принца Уэльского в виде трех перьев на одежде.
— Переплавят, не иначе. Выглядит это всё как груда дерьма.
— Точно, — ответил Томас и бросил меч рыбака в кучу бесполезного хлама. Он не отличался от остальных дешевых фальшионов.
Сверху приземлилось сломанное копье, а потом по куче звякнул и меч. Оглянувшись, Томас даже не смог различить, какой из них является реликвией.
Его предадут огню, расплавят, а потом выкуют что-то новое. Может, плуг?
— А теперь мы отправимся домой, — сказал он. Сначала в Кастийон, а потом обратно в Англию.
— Домой, — радостно произнесла Женевьева.
Меч Святого Петра был найден и исчез. Все было кончено. Настала пора возвращаться домой.

Историческая справка

Эдуард, принц Уэльский, старший сын короля Эдуарда III, больше известен как Черный Принц, хотя так его стали называть через много лет после его смерти.
Нет полной уверенности в том, почему он был назван Черным Принцем, но даже во Франции его помнят как le Prince Noir, и я встречался с утверждениями, что вплоть до девятнадцатого века матери во Франции пугали непослушных детей появлением призрака этого давно умершего врага.
Некоторые считают, что это имя пошло от цвета его доспехов, но слишком мало свидетельств в пользу этого объяснения, также, по всей видимости, оно не относится к его душе, которая, насколько мы можем судить по скудным фактам, имеющимся в нашем распоряжении, была какой угодно, только не черной.
Он был щедр, возможно, упрям, возможно, романтичен (он заключил непрактичный брак с Джоанной, Прекрасной Девой Кента), сохранял верность своему отцу, но за исключением этого о его личных качествах известно мало.
Больше всего он известен как солдат, хотя большую часть своей жизни потратил на неэффективное управление владениями отца во Франции.
Он участвовал в битве при Креси и незадолго до смерти победил в испанской Нахере, но битва при Пуатье стала его самым значительным военным достижением, но, несмотря на его славу, выпала из памяти общества, в то время как великая победа его отца при Креси и триумф Генриха V при Азенкуре продолжают праздноваться.
Но Пуатье заслуживает места в ряду самых значительных военных достижений Англии. Это была удивительная битва.
Противник принца имел численное преимущество, а у его армии не было ни еды, ни воды, она была измотана долгим походом, но вступила, по средневековым стандартам, в очень долгую битву, завершив ее полной победой с королем Франции в качестве пленника.
Короля Иоанна II отвезли в Лондон, где он присоединился к другому пленнику, королю Шотландии Давиду II, захваченному после битвы у Невиль-Кросса десятью годами ранее (эти события описаны в книге о приключениях Томаса Хуктона «Скиталец»).
Битва при Пуатье стала кульминацией второй большой атаки принца на Францию.
Первая, в 1355 году, ударила на юго-восток из Гаскони и прокатилась по большой части страны, ненадолго остановившись только у Монпелье, но опустошив, в числе многих городов, также и Каркассон.
Это был разрушительный набег, имеющий своей целью нанести серьезный экономический урон врагу, которому, чтобы покончить с этими потерями, пришлось бы устроить битву.
Если враг отказывался от сражения, как и поступили французы в 1355 году, набег приводил к позорным потерям для французов и огромным прибылям у англичан.
Если он вступал в битву, как сделал король Иоанн в 1356 году, то рисковал проиграть. Или мог бы отомстить и победить.
Вокруг битвы при Пуатье много загадок. Самая интригующая — хотел ли принц на самом деле драться тем сентябрьским утром.
Предыдущий день, воскресенье, был потрачен на мучительные переговоры с кардиналами (Бессьер — вымышленный персонаж, но Талейран был главным переговорщиком).
Есть свидетельства, что принц был готов принять унизительные условия, предложенные церковью, но некоторые историки полагают, что он просто тянул время.
Что кажется определенным, так это то, что битва началась рано утром в понедельник, когда французы заметили, что левый фланг англичан отступает, и испугались, что принц планирует сбежать от них через реку Миосон.
Это был бы чрезвычайно рискованный маневр, перевести армию через реку, с сокращающимся арьергардом, обороняющимся от врага, который пытается помешать отступлению, но, несомненно, сражение графа Уорика было намерением пересечь Миосон.
Я подозреваю, что принц надеялся ускользнуть от французов и продолжить отступление в Гасконь, но был готов изменить этот план, если французы атакуют.
Если принц имел в уме оба сценария, то же самое можно сказать и о короле Иоанне. Он не был великим воином и несомненно боялся мощи английских лучников.
С другой стороны, у него было преимущество в численности и он наверняка знал, что враг ослаблен голодом. Некоторые из его советников предлагали вести себя осторожно, а другие поощряли к сражению.
Он выбрал сражение. Возможно, в тот день ни одна из сторон не была полностью заинтересована в сражении, но горячие головы среди французов взяли верх, и король Иоанн решил атаковать. Принц, как я уверен, предпочел бы отступление.
Однако одной из целей набега было вызвать врага на битву, так почему бы не сражаться под Пуатье? Были серьезные причины избежать битвы, среди которых не только перевес сил французов, но и то, что армия принца была голодна и страдала от жажды.
Река хоть и была рядом, но было настолько тяжело таскать воду на холм, что многим лошадям давали вино, чтобы утолить их жажду.
Перспектива казалась англичанам туманной, и их главная надежда была на то, чтобы ускользнуть на юг и обогнать французов или надеяться восстановить силы и найти местность, более подходящую, чтобы сражаться в обороне.
Хотя, по правде говоря, позиция, занимаемая англичанами и и их гасконскими союзниками, была сильной, но есть и другие загадки. Мы знаем, где произошла битва, но точное место, к сожалению, неизвестно.
В хрониках упоминается живая изгородь, которая, очевидно, была серьезным препятствием, но она давно исчезла, и никто точно не может сказать, где она находилась.
Через Миосон есть два брода (в романе упоминается один), и точно не известно, где началась битва. Большинство историков соглашаются, что это был брод Гэ де л'Омм, ближайший к деревне и аббатству в Нуайе.
Мы знаем, что каптал де Буш повел в атаку кавалерию, около ста шестидесяти человек, из которых сотня была верховыми лучниками, и эта атака спровоцировала в рядах французов панику, и они начали разбегаться, но мы не можем быть уверены, где именно она произошла. Возможно, англичане обошли французов с севера, хотя кое-кто предполагает, что они обошли их с юга (я предпочел северный маршрут).
Мы приблизительно знаем, куда вышла армия принца. К западу от деревни, ныне известной как Нуайе-Мопертюи, есть мост, где когда-то был брод Гэ де л'омм, и второстепенная дорога от этого моста идет на север, проходя мимо мемориального музея битвы и поднимается на длинный гребень холма, и когда эта дорога набирает высоту, она отмечает позицию принца.
Но с какого направления атаковали французы? На этот счет нет согласия. Некоторые историки говорят, что атака была с севера, а другие — что с запада.
Обычно посещение поля битвы дает ответы, но признаюсь, что топография этого места меня запутала.
Я бы предпочел атаку с запада, просто потому, что этот путь мне кажется более легким, но в этом нет уверенности.
Французы пришли на поле битвы с севера и, учитывая трудности с маневрированием такого большого числа людей, атака с севера имеет смысл (потому что при этом пришлось бы меньше маневрировать), но французы пытались остановить англичан, переправляющихся через Миосон, так что они могли пройти параллельно позиции принца до того, как это превратилось в атаку, то решение, которое предпочел я.
Всем читателям, желающим получить полное представление о дискуссии относительно трудностей в определении местоположения поля битвы, следует прочесть прекрасную книгу Питера Хоскинса «Шаги Черного Принца» (Peter Hoskins, In the Steps of the Black Prince (The Boydell Press, 2011)).
Если точное определение места битвы проблематично, мы по крайней мере знаем, как она протекала. Она началась с атаки кавалерии на два фланга английской армии, затем эта атака была отражена лучниками.
Атака у брода проходила через болото, и поначалу стрелы лучников произвели мало впечатления на французских всадниках в тяжелых доспехах, но атака быстро переместилась к флангам, и эта проблема исчезла.
Джеффри ле Бейкер, один из летописцев битвы, считает, что эти стрелы либо ломались о доспехи лошадей и всадников, либо отскакивали от них.
Это не очень понятное утверждение. Имел ли он в виду, что отламывались наконечники стрел? Или что ломались сами наконечники? Возможно, и то, и другое, потому что, конечно же, наконечники не были сделаны из хорошей стали.
Некоторые были, но большинство, вероятно, нет. Но быстро принятое решение спасло ситуацию.
Передвинувшись к флангам, лучники смогли целиться задние части лошадей, которые не были покрыты доспехами.
Уильям, лорд Дуглас, который привел двести шотландских латников на помощь французам, был тяжело ранен в этой битве (хотя кое-кто полагает, что он выжил и был ранен во время атаки дофина, а один из летописцев утверждает, что он сбежал, чтобы не сдаться в плен, когда битва подходила в к концу).
В это время дофин, умный, но неуклюжий Карл, возглавил первую атаку на главные силы англичан, ту атаку, которой пришлось иметь дело со злополучной изгородью.
Битва была долгой и тяжелой, но дисциплина в рядах англичан и гасконцев одержала верх, строй не был сломлен, и через два часа люди дофина отступили.
Теперь настала очередь брата короля, герцога Орлеанского, возглавить сражение против потрепанного строя англичан, но герцог предпочел покинуть поле битвы. Почему? Мы не знаем.
Кажется, король Иоанн приказал своему наследнику отойти. Дофин Карл выполнил свой долг, и король, вероятно, не хотел подвергать его дальнейшему риску и, по всей видимости, велел дофину отступить, а герцог предпочел отступить вместе с ним.
Итак, две трети французской армии ушли, и королю пришлось самому повести атаку.
Именно тогда каптал пошел в дерзкое наступление, ряды французов были рассеяны, и началась настоящая резня. Это случилось, как нам говорят, на поле Александра, но где именно оно находится?
Некоторые утверждают, что это заболоченная полоса земли рядом с рекой Миосон, но мне кажется маловероятным, что французы пошли бы на юг, и исследование поля битвы, которое я провел, убедило меня, что поле Александра — это плоская вершина холма к западу от позиции англичан.
Но где бы оно ни было, именно поле Александра стало смертельной ловушкой для французов, и именно там король со своим младшим сыном были захвачены в плен.
Воины спорили насчет того, чьим пленником является Иоанн Добрый, но тут королем и его сыном занялись граф Уорик и сир Реджинальд Кобэм, они сопроводили их к принцу Эдуарду, который обращался с королевскими пленниками с подчеркнутой вежливостью.
Основное сражение было битвой пехоты. Это посоветовал лорд Дуглас, зная, что лучники гораздо менее эффективны против пеших солдат, чем против лошадей, но по иронии Дуглас был, вероятно, ранен верхом на лошади.
В сражении при Пуатье лучники сыграли решающую роль в поражении двух кавалерийских атак французов, но оказали небольшое влияние на ход основной битвы, где дралась пехота.
Стрелы явно сильно досаждали французам. Поток стрел вынудил их продвигаться с опущенными забралами, и каждый удар стрелы, даже если она не протыкала доспехи, был как удар молотком, однако согласно свидетельствам, доспехи французов были достаточной защитой.
То же самое произошло в битве при Азенкуре. Атаки французов утонули под градом стрел, но латники все же добрались до строя Генриха V и вступили в рукопашную схватку.
И, конечно, лучники были грозными противниками в такой битве. Нужна была большая физическая сила, чтобы выпустить стрелу из длинного лука, так что лучники становились смертоносными, и когда брали в руки боевой топор или другое оружие.
Англичане при Пуатье взяли верх. Этому были две основные причины. Во-первых, у англо-саксов было эффективное командование.
Солдаты находились вместе уже более двух лет, командиры были опытны, и хотя, несомненно, имело место некоторое соперничество, эти командиры договаривались друг с другом и, главное, доверяли друг другу.
Граф Уорик начал день, собираясь отступать, но поменял тактику, когда события продиктовали необходимость перемен, и сделал это быстро и эффективно.
Юный граф Солсбери командовал обороной правого фланга англичан с потрясающим упрямством и показывая личное мужество.
Последняя атака кавалерии по приказу принца была проведена в нужный момент и оказалась опустошительной. Напротив, французское командование было предельно неуклюжим.
Король Иоанн бросал свои войска на поле битвы по частям, и многие покидали его без приказа, а между некоторыми военачальниками возникло серьезное соперничество.
Но главной причиной успеха англо-гасконцев была дисциплина. Их строй не был сломлен. Один из них, сир Хамфри Беркли, решил покинуть строй и преследовать отступающих воинов дофина, вероятно, в надежде захватить богатого пленника, но сам попал в плен.
За него был назначен выкуп в 2000 фунтов, целое состояние, но он был единственным пленником, захваченным французами, в то время как у англичан было в избытке пленников высокого ранга: король собственной персоной, его сын, архиепископ Санса, герцог Бурбон, маршал Одрам, графы Вандом, Даммартен, Танкарвиль, Жуаньи, Лонгевиль, Э, Понтьё, Вентадур, и еще две-три тысячи французских рыцарей.
С французской стороны погибли герцог Атан, герцог Бурбон, Джоффри де Шарни, который нес орифламму, французский штандарт, констебль Вальтер де Бриенн, маршал Клермон, епископ Шалонский и шестьдесят или семьдесят других знатных вельмож.
Известно, как сложно провести статистический анализ средневековых сражений, но кажется вероятным, что в англо-гасконской армии было около шести тысяч человек, и треть в ней составляли лучники, а армия французов состояла из десяти тысяч воинов.
После битвы герольды насчитали две с половиной тысячи погибших французов и всего сорок англичан и гасконцев. Цифры для французов кажутся правдоподобными, но заслуживает ли доверия число потерь англичан?
Со стороны победителей возможны определенные преувеличения, но эта несоразмерность предполагает, что наибольшие потери произошли, когда французы ударились в панику.
Когда воины находятся в строю, защищенные доспехами и поддерживаемые соседями, их шансы выжить велики, но как только строй прорван и люди бегут, спасая свои жизни, они становятся легкой мишенью.
Можно быть уверенными в том, что победители действительно оставили так много трупов, потому что помимо той знати, которую можно было идентифицировать, остальные остались гнить на поле битвы, и лежали там вплоть до февраля, когда наконец-то их останки были собраны и захоронены.
Примерно две с половиной — три тысячи французов было взято в плен. Менее ценные пленники и тяжелораненые были отпущены под честное слово, что означало, что им было позволено отправиться домой с обещанием не воевать против англичан до выплаты выкупа, но всех, кто стоил приличного состояния, забрали в Англию и держали там до выплаты.
Замок Уорик, в том виде, в каком он существует в настоящее время, главным образом был построен на выкуп за французов. Джонатан Сампшен в своей незаменимой книге «Правосудие огня» оценивает суммарную сумму выкупов, полученных после битвы при Пуатье, примерно в 300000 фунтов.
Практически невозможно привести эту сумму к современному денежному эквиваленту, хотя одной из мер может служить цена эля, который сегодня стоит в три тысячи раз дороже, чем в 1350-ых годах, так что достаточно будет сказать, что многие чудовищно разбогатели. Выкуп за короля Иоанна составил шесть миллионов золотых экю, большая часть которых была выплачена до его смерти в Лондоне в 1364 году.
Название «Злоба» — вымышленное, и связь меча со Святым Жуньеном, чье тело по-прежнему покоится в алтаре церкви аббатства в Нуайе-Мопертюи, полностью выдумана.
В Евангелии рассказывается история о Святом Петре, вынимающем меч в Гефсимании в ночь ареста Христа, а потом использующего его, чтобы отрезать ухо слуги первосвященника.
Англичане по традиции заявляют, что Иосиф Аримафейский принес меч в Британию и отдал его Святому Георгию, но у епархии архиепископа Познаньского в Польше есть гораздо больше оснований заявлять свои права на это оружие, меч является одной из ее самых ценных реликвий и выставлен в музее епархии.
Является ли он подлинным? Меч в первом веке в Палестине, скорее всего, был гладиусом — римским коротким мечом, в то время как польский — фальшион, длинный меч с широким концом. Но все же он там, и люди могут верить в его подлинность, если хотят.
Я бы не смог написать роман без помощи нескольких книг, главная среди них — «Правосудие огня» Джонатана Сампшена, это второй том его истории столетней войны.
Питер Хоскинс прекрасно описал оба набега Черного Принца, он рассказывает о тех кампаниях в своей книге «По следам Черного Принца». Лучшей биографией Эдуарда Вудстока является книга Ричарда Барбера «Черный Принц».
Самое авторитетное описание длинного лука и его эффектов дают Мэтью Стрикланд и Роберт Харди в книге «Большой боевой лук». Роберт Харди был так любезен обратить мое внимание на труд Дж. М.Турнер-Омона «Битва при Пуатье, 1356».
Самую точную картину повседневной жизни в четырнадцатом столетии во Франции рисует Энн Роу в прелестной книге «Глупец и его деньги».
Другие книги, которые нужно отметить, это «Битва при Пуатье, 1356» Дэвида Грина, «Экспедиция Черного Принца» Х.Д. Хьюита, «Правление Эдуарда III» У. Марка Ормонда и «Эдуард III» того же автора. Благодарю этих авторов.
Принц Уэльский отдал должное своим людям, назначив им ежегодное содержание и выплатив денежные подарки. Многие лучники получили права на вырубку леса или на выпас скота.
Франция была шокирована и возмущена исходом битвы, и это выплеснулось на знать.
Битва при Пуатье была бедствием, подтолкнувшим Францию к банкротству, хаосу и революции. Неудивительно, что Эдуард II, получив новости о триумфе сына, воскликнул: «Возрадуемся же щедрости Господа».
Война продолжится до битвы при Азенкуре в 1415 году и после нее, до того как в конечном счете Франция победит. Но это уже другая история.

Две хроники битвы при Пуатье

Герцог Веллингтон сказал, что рассказ о битве можно написать с тем же успехом, что и историю про официальный бал: у каждого танцора собственные воспоминания об этом событии, и едва ли можно найти хотя бы два совпадающих.
Сложность исследования того, что произошло во время средневековой битвы, состоит в малом количестве мемуаров. Ни один из участников битвы при Пуатье не оставил ее описания, хотя существуют письма этих людей, но в письмах они склонны скорее объявлять результат битвы, а не ее ход.
Самые интересные из этих писем напечатаны в книге Ричарда Барбера «Жизнь и кампании Черного Принца» (Бойделл Пресс, 1979), и в этой книге содержатся также длинные выдержки летописцев той эпохи.
Это те летописцы, что пытались записать эту историю в те времена, но, к сожалению, ни один из них не присутствовал во время битвы при Пуатье, так что их описание приукрашено источниками (а, возможно, и собственным воображением).
Среди этих летописцев наибольшую известность получил француз Жан Фруассан. Он написал огромное число книг и является важным источником информации по истории западной Европы между 1320 и 1400 годами, но современные историки сходятся на том, что он делает много ошибок.
Он писал для аристократической аудитории, поэтому делал акцент на рыцарстве, а его описание Пуатье сделано намного позже самого события.
Возможно, оно не очень точное, но иллюстрирует то, как эта битва была воспринята образованными европейцами четырнадцатого столетия. Вот укороченная и отредактированная версия его рассказа о битве при Пуатье:
Когда принц увидел, что ему придется сражаться, он сказал своим людям: «А теперь, господа, хотя нас и мало по сравнению с могуществом врага, не будем падать духом, ибо победа лежит не в числе, это Господь посылает ее.
Если судьба скажет, что этот день будет нашим, мы будем самыми почитаемыми людьми в мире, а если мы умрем за правое дело, есть король, мой отец, и мои братья, и добрые друзья, и родичи, они отомстят за нас.
Потому, господа, во имя Господа я требую, чтобы вы исполнили свой долг в этот день, и если Господь будет доволен и Святой Георгий, в этот день вы увидите, какой я славный рыцарь».
И тогда началась битва, и приблизились колонны французских маршалов, и они послали вперед тех, кто должен был прорвать строй лучников.
Они ворвались верхом в проемы, где у больших изгородей многие лучники стояли по обеим сторонам.
Как только латники вошли, лучники начали стрелять с обеих сторон и убивали и ранили лошадей и рыцарей, поэтому лошади не пошли вперед, когда почувствовали острые стрелы, они подались назад, и многие упали на седоков, так что те не могли подняться, и колонна маршалов так и не достигла принца.
Колонна маршалов рассыпалась, потому что лучники с помощью латников пришли и убивали их.
Итак, очень быстро колоннам маршалов нанесли поражение, они падали друг на друга и не могли идти вперед, и французы, что находились позади, отпрянули и присоединились к колонне герцога Нормандского, которая была большой и пешей.
Лучники в этот день дали своей армии большое преимущество, потому что стреляли так быстро, что французы не знали, какую сторону защищать, и мало помалу англичане одержали над ними верх.
И тогда английские латники увидели, что колонна маршалов разбита, а в колонне герцога царит беспорядок, они вскочили на лошадей, которые стояли наготове, собрались и закричали: «Святой Георгий! Гиень!». И принц сказал: «Пойдем же вперед, сегодня они не увидят мою спину». И еще сказал: «Вперед, знамена, во имя Господа и Святого Георгия».
И именно тогда случилась жестокая и опасная битва, и многие погибли и упали на землю. Когда французы дрались, они кричали «Да здравствует Сен-Дени!», а англичане «Святой Георгий! Гиень!». Вскоре принц со своими людьми встретился с колонной Альмена, но в скором времени им пришлось бежать: лучники многих перебили.
Когда колонна герцога Нормандского увидела приближающегося принца, они решили спастись, герцог и дети короля, граф Пуатье и граф Туренский, которые были совсем юными, покинули поле битвы, а с ними больше восьми сотен копий, которые в тот день не нанесли ни одного удара.
Затем они встретили герцога Орлеанского с большой группой, который тоже покинул поле битвы.
Тогда на англичан выступила колонна короля, была великая битва, и много было нанесено и принято ударов.
Король со своим младшим сыном встретился с колонной английских маршалов, графа Уорика и графа Суффолка, а с ними был каптал де Буш, а в колонне короля был граф Дуглас из Шотландии, который храбро сражался, но когда увидел поражение, отступил и спасся, потому что не было мудрым решение попасть в плен к англичанам.
Со стороны французов король Иоанн в этот день был храбрым рыцарем: если хотя бы четверть его людей исполнила бы свой долг, как он, то этот день остался бы за ним. Однако те, что были с королем, все были убиты или захвачены в плен, кроме нескольких, что спаслись.
И действительно, эта битва, случившаяся вблизи Пуатье на полях Бовуар и Мопертюи, была великой и опасной, и свершилось много воинских подвигов, оставшихся неизвестными.
Воины с обеих сторон перенесли много испытаний: в руках у короля Иоанна был топор, которым он защищался.
Погоня длилась до ворот Пуатье: там многие были убиты, люди и лошади, потому что жители Пуатье закрыли ворота, и на улицах перед воротами свершилась ужасная резня, многие были ранены и пали.
А потом огромная толпа собралась, чтобы взять короля, а те, что узнали его, кричали: «Сдавайтесь, сир, или умрете!».
Там был рыцарь по имени сир Денис Морбик, который пять лет служил англичанам, потому что в юности его владения были конфискованы французским государством из-за того, что он совершил убийство в Сент-Омере.
Получилось так, что он находился рядом с королем, когда того уже готовы были пленить, своим сильным телом и руками он проложил дорогу к французскому королю и сказал на хорошем французском: «Сир, беру вас в плен». Король узрел рыцаря и ответил: «Кому я сдаюсь? Где мой кузен принц Уэльский?».
«Если бы я его увидел, то поговорил бы с ним». Денис ответил: «Сир, его здесь нет, но сдайтесь мне, и я приведу вас к нему».
«Кто ты» — вопрошал король. — «Сир, — ответствовал тот, — я Денис из Морбика, рыцарь Артуа, но служу королю Англии, потому что был изгнан государством французским и лишен всего, что здесь имел». Тогда король дал ему свою правую перчатку и сказал: «Я сдаюсь тебе».
Но французский король был пешим и находился в большой опасности, потому что англичане и гасконцы забрали его у сира Дениса Морбика, а тот, что был самым сильным, сказал: «Я забираю его». «Нет, — вскричал другой, — это я его забираю». И они боролись, чтобы получить его.
Потом французский король, чтобы избежать опасности, сказал: «Перестаньте спорить, сиры, будьте вежливы со мной и моим сыном принцем, потому что я такой могущественный лорд, что сделаю всех вас богатыми».
Слова короля немного их уняли, но они все равно спорили о том, кто взял в плен короля. Потом в толпу вступили два лорда и велели всем отойти, и скомандовали им именем принца под страхом смерти больше не приближаться к королю, если не будет приказано.
Все расступились перед лордами, и они спешились и поклонились королю, и мирно отвели его с сыном к принцу Уэльскому.
В ту же ночь после битвы принц устроил ужин в своих покоях для французского короля и большей части знати, попавшей в плен, и принц прислуживал королю со всей скромностью и не сидел за столом короля, но сказал, что не достоин сидеть за столом с таким великим королем.
Потом он сказал королю: «Сир, по воле Господа я не причиню зла, но и не буду слишком радоваться, хотя Господь в этот день не согласился следовать вашей воле, потому, сир, уверен, что король, отец мой, окажет вам все почести и самый дружеский прием.
И, сир, я думаю, вы должны возрадоваться, хотя день пошел и не так, как вы хотели, но вы прославились своей доблестью и превзошли в храбрости всю свою армию».
Сэр Джон Шандо был близким другом Черного Принца. Герольд сэра Джона, ныне известный лишь как герольд Шандо, сделал жизнеописание принца, которое включает описание битвы при Пуатье.
Почти наверняка его источником был сэр Джон или, возможно, другой человек, находившийся рядом с принцем во время битвы. Его описание короткое, но полезное.
Оно оценивает битву с точки зрения англичан, но включает разговоры французов, которые, возможно, выдуманы или собраны по кусочкам у многих пленников, захваченных в этом сражении:
Принц разбил лагерь, потому что не думал, что в тот день состоится битва, уверяю вас, он наверняка хотел избежать ее.
Но на другой стороне французы громко кричали королю, что англичане бегут и что они могут быстро их потерять. И сказал маршал д'Одрам: «Вскоре мы потеряем англичан, если не атакуем их».
И сказал маршал Клермон: «Брат мой, ты слишком спешишь. Не будь таким пылким, мы поспеем вовремя, потому что англичане не бегут».
И д'Одрам сказал: «Если ты задержишься, мы можем их потерять».
Потом сказал Клермон: «Клянусь Святым Дени, маршал, ты очень храбр». А потом сказал ему гневно: «Но ты не будешь так храбр, как сейчас мудр, когда выдвинешь свою пику и дотронешься ей до крупа моего коня». И так, преисполнившись ярости, они выдвинулись в сторону англичан.
Потом поднялись крики, шум и рев, и армии стали сходиться. Тогда с обеих сторон начали стрелять и метать. Многие создания нашли в этот день свой конец.
Они стойко сражались. Лучники с обеих сторон быстро стреляли по покрытым доспехами лошадям, стрелы падали гуще, чем дождь.
Во французских книгах говорится, что граф Солсбери со своими людьми, которые были свирепее львов, разбили маршалов и всех лошадей в доспехах, а потом авангард смог развернуться и снова броситься вперед, поскольку это было у реки, но по воле Господа и Святого Петра они соединились и прошли, как следовало знати, прямо вверх по холму, пока не достигли колонны дофина, находившейся в проходе в живой изгороди, и там непреклонно сошлись, скрестив оружие в той рыцарской манере, которую даже сложно описать.
Затем они выиграли битву за проход в изгороди под натиском своей атаки, а многие французы пали духом и начали разворачиваться и забираться на лошадей.
Во многих местах люди громко кричали: «Гиень! Святой Георгий!». Что я могу сказать? Колонна Нормандии тем утром была разбита, и дофин отступил оттуда.
Многие были взяты в плен и пали, а благородный принц храбро сражался.
Потом приблизился король Франции с огромными силами, потому что с ними шли все, кто хотел проявить себя. Когда принц увидел, что он приближается, то взглянул в небеса, взмолил о пощаде Господа Иисуса Христа и сказал так:
«Отец всемогущий, я верю, что ты, царь царей, который отдал жизнь свою на кресте за всех нас, спасешь нас от ада, отец, Господь наш, сын человеческий, прошу тебя во имя всего святого хранить меня и моих людей от беды, ведь ты знаешь, Господь, что я прав».
И сразу после молитвы принц сказал: «Вперед, вперед, знамена! Пусть каждый будет осторожен, но не уронит честь».
Это была действительно жесточайшая битва, многие были убиты. Сражение продолжалось долго, все были храбры и не падали духом, но принц много раз громко кричал: «Вперед, именем Господа! Давайте выиграем эту битву, надеясь, что будем жить с честью».
Так много сделал доблестный принц, что победа оказалась на его стороне, и враг бежал. Король Иоанн храбро сражался, а с ним многие достойные рыцари.
Но его сила мало помогла, потому что принц напал так стремительно, что взяли в плен, и с ним Филиппа, его сына, лорда Жака де Бурбона и еще многих других, графа Э, любезного графа Шарля Артуа и Шарля, доброго графа Даммантена, и доброго графа Жуаньи и Танкарвиля, графа Саарбрюккена и Вентадура, и доброго графа Сансера.
Все они были взяты в плен в тот день, и еще многие, чьих имен я не привел, но судя по тому, что я слышал, пленили шестьдесят графов и славных рыцарей, и еще больше тысячи, чьих титулов я не знаю.
И как я слышал, там осталось больше трех тысяч мертвых. Прими Господь их души! И можно было увидеть радостных англичан, и они кричали во многих местах:
«Гиень! Святой Георгий!». А потом можно было видеть, как французы рассеялись! И многие лучники, многие рыцари, многие оруженосцы, побежали в их направлении за добычей, чтобы взять пленных отовсюду. И так французы были захвачены в плен и пали в тот день.
В тот день был тысяча триста пятьдесят шестой год с Рождества Христова и также, как я думаю, девятнадцатый день сентября, что идет перед октябрем, в этот день случилась та ужасная битва.
Прошу меня простить, что поведал о ней кратко, потому что я собираюсь рассказать вам об этом благородном принце, таком доблестном и храбром, галантном в словах и делах.
Потом короля Иоанна привели к нему, принц сердечно его поприветствовал и возблагодарил всемогущего Бога, и отдал почести королю, помогая тому освободиться от оружия.
Затем сказал принц: «Дорогой сир, это деяние Господне, а не наше, и мы воздаем ему хвалу и молим, чтобы он даровал нам свою славу и простил нас за победу». И так они вместе любезно разговаривали. Англичане устроили веселье.
В ту ночь принц остановился в небольшом шатре среди мертвых на равнине, и его люди были рядом с ним.
В ту ночь он спал мало. Поутру он собрал лагерь и отправился в сторону Бордо, и взял с собой пленников.
В Бордо была такая радость, которую приятно было созерцать. Там принц остался на всю зиму. Потом он отправил гонцов к благородному королю, отцу своему, и к королеве, своей матери, с вестями о том, что сотворил для него мудрый Господь, и спросил, желают ли они послать корабли, чтобы он мог привезти короля Франции в Англию и почтить эти земли.

Над переводом работали:  Sam1980(Schneider), gojungle, Oigene, Elena_Panteleeva, madey_tt, ink0909, WorthlessMen, tamika, georgestaunton, Alsenok, musegirl, SpStray и virigor.
Редакция:  gojungle, Oigene, Elena_Panteleeva и Sam1980(Schneider).
Огромное спасибо  gojungle за её незаменимый вклад в развитие проекта! Без неё перевод не был бы реализован.